не дает им ни денег, ни отчета; а от него, что отчитываться должен он нам, но отнюдь не им, и т. д. Мы к тому времени решили, если не возымеют действия последние наши письма, послать им, что можем, в надежде, что, выплатив большую часть, легче договоримся с м-ром Шерли насчет остального.
Вот и послали мы м-ру Эндрюсу и м-ру Бичему, с м-ром Джозефом Йонгом, на корабле «Мэри и Энн» 1325 фунтов бобровых шкур на двоих. М-р Бичем прислал расписку в том, что за долю свою выручил 400 фунтов стерлингов, сверх фрахта и всех прочих расходов. М-р Эндрюс, хотя его доля была больше и лучше, столько за нее не выручил по собственной нерасчетливости, а убыток[74], безо всякого на то основания, записал на наш счет.
Послали мы им еще, векселями и наличными, что также было ими подтверждено[75]. Это выручили мы от продажи скота, принадлежавшего м-ру Эллертону, а также барки, бывшей в общем владении; эти 43 фунта стерлингов послали наличными. Всего же вышло 1234 фунта стерлингов, не считая того, что потерял м-р Эндрюс на бобровых шкурах, но это ему компенсировали иначе. Однако жалобы их и тут не умолкли, как видно будет далее.
В то время господь благословил край наш таким притоком людей, что это немалое принесло обогащение; скот был в цене много лет подряд. Коров продавали по 20 фунтов, а то и по 25 и 28 фунтов. Телушка ценилась в 10 фунтов. Дойная коза в 3 фунта или 4; малые козочки в 30 или 40 шиллингов. Благодаря этому старые поселенцы, имевшие стадо, начали богатеть. Неплохие были цены и на зерно, 6 шиллингов за бушель. Прочей торговлей стали пренебрегать; прежние компаньоны (запретив м-ру Шерли посылать туда товары) прекратили торговлю свою на Кенебеке. Правда, некоторые (взяв себе новых компаньонов) не хотели дать ей заглохнуть и заключили с компанией соглашение, по которому давали ей 6-ю часть прибылей; на первые же прибыли выстроили тюрьму; и торговля продолжалась, к большой выгоде для нашей местности; ибо некоторые предвидели, что высокие цены на зерно и скот долго не продержатся, а тогда очень будет не хватать товаров, доставляемых торговлею.
В том году, числа 1 или 2 июня, случилось великое землетрясение; у нас его услышали прежде, чем ощутили. Раздался рокот как бы отдаленного грома; и шел он с севера на юг. Когда грохот приблизился, земля начала сотрясаться, а там полетели с полок тарелки, блюда и прочее; можно было опасаться и за дома. Случилось, что как раз в то время в одном из домов сошлись все главные лица, беседуя с друзьями, собравшимися отсюда переселяться (словно господь выражал неудовольствие свое нашим разбродом). Было это весьма страшно, и, пока мужчины находились в доме, женщины, оказавшиеся наружи, чтобы удержаться на ногах, хватались за столбы и ограду; но долго это не продлилось. Спустя полчаса или менее всё вновь загрохотало и закачалось, однако не столь громко и сильно; и быстро стихло. Так было не только на побережье; ощутили это и индейцы во внутренних областях; а на море, у берегов, раскачивало корабли. Господь всемогущей десницей своей сотрясает сушу и воды; горы содрогаются, когда это угодно ему; и кто может остановить десницу его? Замечено было, что после землетрясения несколько лет подряд не было летом тепла, при каком созревали прежде зерно и плоды; лето стояло холодное и сырое, и слишком рано начинались заморозки, не дававшие маису созреть; но это ли было причиною, о том пусть судят естествоиспытатели.
ANNO DOM. 1639 и ANNO DOM. 1640
Эти 2 года объединяю я потому, что мало случилось тогда примечательного, кроме повседневных дел{101}, упоминания не стоящих. Поселение наше не однажды отводило земли под новые поселки, в том числе жителям Ситиэйта, где поселилось и несколько наших; большой участок выделен был там 4-м лондонским компаньонам — м-ру Шерли, м-ру Бичему, м-ру Эндрюсу и м-ру Хэзерли. Сделано это было по просьбе м-ра Хэзерли, который и выбрал его для себя и прочих; ибо остальные 3 его на то уполномочили. Участок этот простирался до самой границы земель наших и соседствовал с владениями массачусетсов, которые вскоре заложили там поселок (названный Хингем). Между 2-мя поселками пошли раздоры из-за границ и лежавших между ними лугов. Жители Хингема захватили себе часть их, обмерили и вбили колья. Соседи колья эти выдернули и выбросили. Перешло это в спор между 2-мя поселениями, и большая пошла переписка; года 2 дело оставалось нерешенным. Собрание массачусетсов послало людей провести границы согласно их патенту, а они (когда взялись за дело) включили в границы эти весь Ситиэйт и еще сколько-то. По нашему же патенту выходило, что нам должен отойти Хингем и немало еще их земли.
В конце концов собрания обоих поселений наших назначили от каждой стороны по 2 человека, наделив их всеми правами определить границы; и решение их должно было стать окончательным. Они встретились в Хингеме, но договориться не смогли; ибо представители Массачусетса крепко стояли за один из пунктов их патента; а именно, что граница их должна пролегать на 3 мили южнее реки Карловой, любых ее рукавов и в любой ее части, или на 3 мили от южного края Массачусетского залива. Наши же требовали, чтобы выражено это было иначе, ибо обнаружили малую речку, а вернее, ручей, который начинался далеко от побережья, тек на юг и впадал в реку, называвшуюся Карловой; и если от южной точки его, да еще на 3 мили южнее, провести границу на 20 миль на восток, к морю, то захватит она (как утверждали мы) часть самого Плимута. Следует знать, что хотя наш патент и поселение большую имеют давность, однако право расширить его (распространив на местность, где находился Ситиэйт) дано было позднее, нежели патент массачусетсов, так что преимущество было за ними. Но во-первых, говорили мы, наш план показывает, что нигде границы их не пересекаются с нашими первоначальными. Во-вторых, не могут они доказать, что ручей является частью Карловой реки, ибо не знают, которая тут Карлова; наши люди, прибывшие сюда прежде всех, назвали так реку, на которой был позднее выстроен Чарльстон{102} (если это та, что обозначена так на карте капитана Смита). Тем, кто впервые дал ей название, лучше знать, которая это река. Однако так назвали они лишь ту ее часть, какую прошли, то есть пока можно было плыть по ней в лодке. Но нельзя же было объявлять теперь Карловой рекой или частью ее все ручьи, какие где-то далеко
