Фостер воевал уже больше года, однако было непохоже, чтобы янки намеревались убраться восвояси. Победа в битвах попеременно переходила от северян к южанам и наоборот. Но даже когда их войска побеждали, у Фостера не возникало ощущения, что перевес сил на их стороне. Многие из его однополчан были убиты, многие ранены и брошены на поле боя на произвол судьбы, кто-то пропал без вести. Фостер видел, что офицеров мало заботят их солдаты, да и новобранцы были уже на те, что в начале войны. Теперь воевать шли безусые юнцы, совсем мальчишки, или немолодые уже мужчины, которым следовало бы сидеть по домам, окруженными заботой сыновей и дочерей. Эти люди гибли один за другим, и по их телам скакали конные офицеры, отбрасывая со своего пути уже не годных к бою солдат.
Фостер провел рукой по лицу, смахнув неожиданно навернувшиеся в уголках глаз слезы. За год, проведенный на войне, в течение которого они убивали землю, а та, в свою очередь, равнодушно принимала их тела, которые ложились то в раскаленную, то в промерзшую, то в чавкающую грязью почву, он проникся глубоким отвращением к любой армии — безразлично, будь она Северная или Южная.
Теперь Фостер знал, что должен был остаться дома, собрать столько пищи и прочих запасов, сколько было возможно, забаррикадировать дом, укрыв там Сару с домочадцами, и стрелять в каждого, кто только попытался бы приблизиться к ним.
Может быть, было еще не поздно так поступить, думал Фостер. Во всяком случае, ему хотелось в это верить. Как только он выйдет из госпиталя, то сразу же отправится домой. Пусть доктора говорят, что он вполне пригоден для того, чтобы вернуться на линию фронта, но Фостер считал по-другому. Он будет беспокоиться насчет янки только тогда, когда они сунутся к нему на ферму.
В этот день у него не было аппетита. Фостер чувствовал, что лихорадка возвращается, и вся пища имела скверный привкус. Он лежал на своей койке, почти не открывая глаз, с трудом шевелясь, когда это было необходимо, неотрывно думая о своей семье и о том, увидит ли он их еще когда-нибудь.
Этой ночью Ариадна вернулась. Она прошла так близко от Фостера, что тот смог разглядеть темное мерцание ее прекрасных глаз. Ему даже показалось, что они как будто подведены черной тушью. Сара называла такую краску «арабской» и, смеясь, говорила, что все дамочки с подведенными глазами выглядят нелепо. Однако тело Ариадны было самым соблазнительным женским телом, какое он когда-либо видел, вот и сейчас ее пышная белая грудь мерцала в темноте, едва прикрытая низким воротом платья.
Ариадна нагнулась к молодому парню, занимавшему третью койку справа от Фостера, и что-то тихонько прошептала. Тот, не просыпаясь, ответил ей. Она поцеловала спящего, скользнув своими роскошными ресницами по его лицу, и Фостер снова ощутил поднимающееся в нем желание.
Он отвернулся, чтобы не смотреть на них, но не мог не слышать звуков, доносящихся с той стороны. Это были звуки яростного совокупления, безрассудной страсти. Греховной страсти, сказал себе Фостер, но тут же горько хмыкнул. Что могло быть более греховным, чем то, чего они навидались на этой проклятой войне? Люди, разлетающиеся на куски от выстрела пушки, раненые лошади, яростно визжащие в предсмертной агонии…
И опять мысли Фостера были прерваны волной странного аромата, пахнувшего на него от Ариадны. Он различил запах пряностей — гвоздики, корицы, мускуса — и облизнул губы. Эти диковинные духи почти победили зловоние мочи, пота и гноя, которым насквозь пропиталась палатка.
Когда Фостер взглянул в ту сторону снова, Ариадна уже исчезла.
На следующий день Фостер дождался врача и спросил у него, как долго он еще пробудет в госпитале. Врач, казалось, был чем-то озабочен и поэтому лишь буркнул в ответ Фостеру: «Скоро». Однако и эти коротенькое слово порадовало Фостера, потому что еще пару дней назад врач ему и вовсе ничего не ответил.
С третьей койки, направо от Фостера, «медсестры» подняли безжизненное тело и поволокли его ногами вперед прочь из палатки.
Фостер взглянул на Лонга, который сидел на своей кровати, и сказал:
— Вот и еще один.
— Угу, — промычал Лонг, откашлялся и сплюнул в ночной горшок, стоявший рядом.
— Она подбирается все ближе, — продолжил Фостер, понизив голос.
— Ты о чем? — прищурился Лонг.
— Эта женщина. Я ее видел.
— Видел красотку снова? — Лонг рассмеялся, а потом затряс головой. — Тебе нужна женщина, парень! Баба! Сдается мне, что это самое простое объяснение.
Фостер кивнул, слегка огорченный тем, что приятель ему не верит, но все-таки сказал:
— Она была здесь. Я ее видел. Она была с тремя мужчинами — один из них тот ирландец, помнишь? — и теперь они все мертвы.
— Да здесь умерла чертова куча мужиков, и ни один из них не был с женщиной перед смертью!
— Только не эти трое.
Лонг снова покачал головой, осторожно опустился на койку и накрылся колючим одеялом. Фостер понял, что разговор окончен.
В эту ночь Ариадна принесла с собой аромат древесного дыма и специй. Она опустилась на колени около кровати, где спал краснолицый толстяк.
Наутро он был уже мертв. Когда «медсестры» потащили его тело вон, Фостер внезапно заметил, что теперь бедный пьяница уже не выглядел таким краснолицым. Мертвец стал бледным, даже бледнее, чем обычно бывает покойник, он был белым, как известь, и даже как будто высох за ночь… Фостеру показалось, что это тело лишилось не только души, но и всей своей крови. Это было похоже… Это было похоже на… Фостер не знал, что и думать.
Фостер опять повернулся к Лонгу:
— Она приходила к нему этой ночью.
— Ты сходишь с ума, парень. Ты сумасшедший, — отрезал Лонг и сосредоточился на поедании бульона.
Фостер отбросил простыню и попытался встать. Какое-то мгновение он стоял, покачиваясь на слабых ногах. Он заставил себя сделать шаг и тут же рухнул обратно на койку — его тело моментально пронзила сильная боль, отдававшаяся в сломанной руке. Проклятие! Он не сможет сбежать отсюда, даже если захочет. Фостер с трудом забрался под одеяло и вдруг заметил, что Лонг наблюдает за ним.
— Ты мог бы помочь мне, — сказал Фостер. Вообще-то он ненавидел просить о помощи, как бы туго ему ни приходилось, но сейчас у него не было выбора.
— Помочь тебе? — переспросил Лонг.
— Ну да. — Фостер кивнул. — Я хочу сбежать отсюда.
— Ты здесь для того, чтобы встать на ноги, дружок. Лично мне здешнее лечение пошло на пользу. Док сказал, что через пару-тройку деньков я уже смогу уйти отсюда. Ну а тебе, видно, нужно еще немного набраться сил.
— Ты не понимаешь, — с горечью заметил Фостер.
