Декстра превратилась в живой факел.
Почти как Тао. Наверное. Ночь фениксов и пчел.
Декстра хватала щупальца горстью, заставляла их гореть бенгальскими огоньками — рассыпая искры и разбрызгивая темно-лиловую начинку. Но на смену одной связки являлось десять, откуда столько плоти — откуда столько силы в умирающем одержимом.
— Это… несправедливо, — Целест ринулся к Горацию. Лезвия перед собой — воткнуть в глотку, выстрелить, на манер дикобраза. Воин или нет? Где-то за тысячу звездных лет от него Декстра прорывалась к Горацию, а ее опутывали бесчисленные нити.
Не просто опутывали. Гибли в огне, но раздирали кожу, мягкие и податливые, щупальца — острее игл. Декстру усеяло мириадами мелких кровоточащих ранок. Щупальца норовили нырнуть внутрь, пролезть червем в плоть и разорвать изнутри, но пока каждое гибло на подходе.
Осыпалось пеплом. Цветы, пепел и кровь.
Целест резанул по основанию связки во рту Горация.
— Иии! — торжествующе вопил он, раззявив собственный рот. Скелетно ухмылялся правой половиной лица.
Удар. Еще. Гораций мягкий, как тряпичная кукла. Еще выпад и можно будет… призвать… или пусть Декстра? Он — ее добыча, ее и огня. По праву.
Целест успел только выдохнуть и коротко, мышино пискнуть, когда в правый глаз — голый беззащитный глаз, — впилось отрубленное щупальце. Гораций повернул к нему равнодушное лицо. Выплюнул новую мотню — втрое толще прежней.
— Целест! — заорала Декстра.
Он плохо слышал.
Он корчился на полу, зажимая второй раз израненное лицо. Лопнувшая склера стекала по пальцам, а к пальцам липли проклятые лепестки. Целест задыхался от медноватого аромата (мой глаз! мой глаз!), от боли и плясок огня.
"Дерись. Встань и дерись, забудь про глаз — он все равно бы отмер рано или поздно. Д и вообще, ты ведь пришел на последнюю битву? Так дерись".
Целест поднялся на локтях. А Гораций давно забыл о том, кого когда-то обрек на Печать — вряд ли он помнил что-то. Зато полностью… принадлежал Декстре.
Принадлежал. Хорошее определение.
Гораций все-таки добился своего: они с Декстрой слились, сплелись в единое целое, щупальцами и плавленой кожей, палеными волосами и липкой закипающей кровью. Декстра сгорала вместе с одержимым.
"Опять… жертвоприношение?" — сквозь боль и какую-то отстраненную муторь, подумал Целест. Щупальца прошили тело Декстры насквозь, коренастая женщина покачивалась на манер истрепанного бумажного змея — вместо одной бечевки — тысяча, острых и колючих. Губы и нос сгорели полностью: Декстра пыталась защитить уязвимые отверстия. Из глазниц Горация вывалились яблоки, и теперь оправа пенсне торчала на манер золотистых клыков. Жестоко. К себе и другим, невольно проступила из памяти фраза.
Все воины. Все Магниты — одно.
Жестоки к себе и другим. Это тоже принцип подобия.
Главы Гомеопатов продолжали бой. Единственным глазом Целест мог различить полыхающие фигуры, стрекала щупалец — они разносились в воздухе с визгом, громили лестницу и отбивали куски перил. Огонь лизал мертвые цветы, но пока дом держался. Мрамор не горюч.
Внезапно Гораций отшвырнул Декстру. Та плюхнулась с сочным шмяком, совсем не похожая на себя — безжалостную убийцу, палача, учителя. Сто двадцать фунтов обгорелого мяса.
Гораций выглядел не лучше, но его удерживала чужая воля. Он надвигался на Целеста так же мерно и неизбежно, как спускался по лестнице. Нижняя челюсть дотлела и развалилась, теперь щупальца стреляли из мяготи нёба и дырявили трахею.
"Он убьет меня", подумал Целест. — "Обидно".
Осудил. Проклял. Печать — его вина тоже.
Не смей. Вербена… ждет меня, хотел пробормотать Целест, но смолчал. В последнюю секунду лучше молчать.
Гораций завис над ним. Целест заставил себя развернуться зрячим глазом: смерти в лицо смотрят, а не прикрываются полуслепотой.
На щупальцах блестели заостренные жала и что-то вязко-серое — должно быть, яд. Полуотрубленная голова часто покачивалась. Отвалилась сгоревшая рука, слализа шмотьями кожа, но щупальца…
Свистнули.
Целест постыдно зажмурился. Но боли не было, смерти — тоже, он дышал и обонял зловоние. Еще не поздно — обрадовался, достойная смерть, умри как Магнит и воин. А когда разлепил веко, то…
Не увидел.
Горация. И огня. И Горация. И щупалец, и огня, и Го…
— Декстра?
"Нет. Я", — хрипловатый голос звучал отчетливо, однако все-таки внутри. Авис стоял возле разбитой двери — вернее, сползал вдоль косяка на корточки. Голова Декстры почти касалась его ступней, но Глава воинов не шевелилась.
"Где он?"
"Одержимый? Перед тобой", — и Авис указал на…
— Вот черт.
Гораций распластался рядом с Целестом. Однорукий, без нижней челюсти, с дырой в животе. Только без щупалец; измочаленный труп казался жертвой безумного маньяка… и ни единого яблока.
Ни единой чертовой падалицы.
Целест засмеялся бы, да во рту ссохлось, и боль по-прежнему вытанцовывала под черепом, а еще не осмеливался вновь посмотреть на Декстру.
"Псих?"
"Он самый. А вы его — огнем… хорошо, призвать не пытались".
В костистой ладони Гораций сжимал дужку от очков. Вот, что иллюзия замаскировала под щупальца. "Мне наполовину ослепили… и чуть не убили обломком пенсне. Дерьмо", — Целесту с трудом поднялся на ноги, пихнул блестящую скобу носком ботинка.
"Тсс. Я призвал его полностью. Он мертв", — Авис ухмыльнулся.
"Ты вернулся".
"Ну да. Трус или нет, но воинам без мистиков нельзя", — Авис приблизился, аккуратно обойдя неподвижную Декстру, и пнул труп Горация. — "Доказательство…"
Целест часто дышал. Руки тряслись, и где-то под коленями дергало — сухожилия превратились в размоченные сухари, ломило череп — вторая Печать, незаслуженная. Сукровица медленно сочилась. Больно.
Почему. За что. Шуточки Амбивалента.
"Ты уже возненавидел ее? Теперь уж точно — возненавидел?!" — и вновь Целест не знал, своя или чужая мысль. Не хотел знать. Ему хватало растерзанного Горация, скорчившейся в углу Декстры (нужно подойти и проверить, может, еще жива), пепла и чада.
— Спасибо, — пробормотал он, прикоснувшись к ладони Ависа: сил пожать не было.
Дрожь мешала идти. Целеста давным-давно не мутило от смрада — горелой кожи и крови, гнили или экскрементов из рваных кишков. Но то — другие, чужие; одержимые или даже свои. Не… не Глава воинов.
Декстра казалась вечной. Артемида-Охотница, бессмертная и неумолимая. Она убивает, но не может умереть.
"Тсс", — снова шепнул Авис. Он тихо дышал рядом. Дыхание пахло теплой медью. Когда Целест склонился над (телом? Просто — телом?) Декстрой, Авис выдохнул особенно шумно.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
