Он знал — теперь так будет всегда.
Они вернулись поздно и Бесс, набегавшаяся за день, сразу же уснула в своей комнате. Маан подхватил Кло на руки и отнес в спальню. Остаток вечера принадлежал лишь им двоим, он был их маленьким мирком, который они заполнили собой. В нем была только темнота, дыхание двух человек, подчиненное единому ритму, и ничего кроме. Они тонули в этой темноте, наслаждаясь друг другом, и каждая минута была вечностью, а может и мгновеньем — в их мире, ограниченном лишь пространством, не было времени.
Потом Кло заснула. Маан лежал неподвижно, ощущая на груди ее мягкую тяжесть, вдыхая запах ее волос, и чувствовал себя огромной пульсирующей живой клеткой.
Сейчас, в темноте, отступило все, не было видно даже знакомых предметов обстановки, и оттого ничто не мешало ему сосредоточиться на собственных ощущениях. Эти ощущения были так необычны, что Маан застыл, пытаясь полностью слить сознание с собственным телом.
Это было новое состояние, незнакомое ему прежде, состояние почти полной прострации, соединенное с чувством неожиданного, овладевшего им спокойствия и радости. Ровный гул счастья, такой мощный, что зудели веки. С темнотой исчезло все, что когда-либо тревожило его. Ушло беспокойство, ушел страх, ушла растерянность. Он чувствовал себя обновленным и каким-то необычайно свежим, сильным, способным смять целую Галактику и разорвать ее вспышкой Сверхновых. Он был новым Джатом Мааном, родившимся на смену старому, и ощущавшим себя настолько хорошо, что становилось даже немного боязно этого ощущения.
Счастье. Маан иногда произносил это слово, но редко задумывался о его настоящем смысле. Чистая вода, чистый воздух — это счастье. Служба, которая стала частью жизни — тоже счастье. Любящая жена и дочь… Все это было у него уже не один год, заслуженное, заработанное ценой упорного труда, свое. За все эти годы он много раз испытывал удовольствие и радость, но все эти ощущения сейчас казались мимолетными, скомканными, фальшивыми. Что-то новое произошло с ним сейчас, после чего он стал смотреть на жизнь другими глазами. Какой-то новый дар, который преподнесла ему жизнь, обнаружив, что не сломает его одним движением.
Маану захотелось зажмуриться и лежать так бесконечно. В эту минуту он был бесконечно счастлив, и счастье переполняло его, текло в его теле извилистыми золотыми реками, погружавшими плоть в приятную жаркую негу. Эйфория своим призрачным мятным дыханием коснулась его мозга и по ее полупрозрачным волнам понеслись мысли, ровные и гладкие.
Словно все нервы его тела обратились одной огромной платиновой струной, по которой скользнул палец самого Господа Бога.
И лежа на влажных прохладных простынях, Джат Маан, пятидесятидвухлетний старший инспектор двадцать шестого социального класса, признался себе, что впервые за всю свою жизнь счастлив по-настоящему.
И поняв это, он отчего-то почувствовал страх.
Страх тонкой паучьей лапкой коснулся его щек, отчего те покрылись инеем. Абсурдный, но очень настойчивый, он заскребся в груди. Маан, все еще охваченный эйфорией и пытающийся не замечать этого нового ощущения, был вынужден сдаться.
Страх счастья? Как глупо.
«Глупо, — повторил он себе, — Действительно глупо. Какой-то рефлекс. Наверно, я приучил себя к тому, что жизнь инспектора Контроля — это бездна отчаянья и лишений, а теперь, стоило судьбе подкинуть мне золотую монету, я уже начинаю бояться этого. Как будто счастье может быть грузом, который доставили по ошибке и немедленно отберут, как только удостоверятся в имени получателя».
У него не было никаких причин опасаться чего бы то ни было. Он заслужил жизнь, вернул ее себе и теперь наслаждался ею, как законным трофеем. Он, новый Маан, знал, чего хочет от жизни, и брал это. Только и всего.
Но страх, каким бы глупым он ни был, успел поселить внутри неуверенность. Маан слушал ровное дыхание Кло в темноте и пытался вернуть былое расположение духа, умиротворенное созерцание человека, которому не надо ничего и который вдруг понял, что безапелляционно и полностью счастлив. Но это было трудно. Как камешек в обуви, не ранящий, но досаждающий, эта неуверенность свербела в нем, вызывая на поверхности безмятежности жгучие пузыри.
Он не привык к этому. Вот и все. Слишком много ему пришлось пронести сквозь годы, сперва во время голодного детства, потом в армии и в СК чтобы он мог назвать себя счастливчиком. И вот теперь, на пороге пенсии… Незваное неожиданное счастье начало тревожить его, гнести, как что-то чуждое, незаслуженное. Глупее этого и придумать нельзя. Когда, как не сейчас, наслаждаться жизнью, точнее, теми ее годами, которые остались у него?
А может, все это — нарушение психики? С чего ему быть счастливым, особенно сейчас? Одной ногой на пенсии, уже забытый всеми сослуживцами, едва не лишившийся жизни. Может, то, что он сейчас ощущает, пугает именно оттого, что оно нерационально? Нерациональное счастье, не имеющее объективного права на существование — Маан вздохнул — с кем еще о таком можно поговорить? Уж точно не с доктором Чандрама, он лечит тело, но не бесплотные внутренности черепа.
Ему просто надо отдохнуть. Слишком много событий в последнее время. Переменить обстановку. Жаль, что на Луне это практически невозможно. Все жилые блоки похожи друг на друга как братья-близнецы, переедешь из одного в другой и не ощутишь никакой разницы. Но как и всякий лунит, он настолько к этому привык, что не считал серьезным неудобством. Конечно, живи они на Земле, это было бы куда проще устроить. Взять отпуск на службе и махнуть куда-нибудь… Туда, где люди почти не встречаются, в какую-нибудь непролазную глушь. Например, в джунгли Бразилии. Или на Юкон. Но кого он пытается обмануть, разве выжить ему там, где некому принять соцкарту, указать столик и принести кофе…
И опять он ощутил нечто. Мысль, скользнувшую слишком быстро чтоб он успел ее заметить или определить форму. Просто мимолетнее ощущение, как угол мягким детским ноготком. Что-то, имеющее отношение к нему, Маану. Даже не мысль, а крошечную часть, занозу мысли. Она была важной, и то, что он ее упустил, в сочетании с этим беспокойным, тревожащим счастьем, тоже начало тяготить.
«К дьяволу. Завтра пойду к Чандрама. Пусть выпишет таблеток или еще какой-нибудь дряни. Кончится тем, что я разбережу сам себя до такой степени, что стану настоящим параноиком. Завтра, завтра…»
Он начал засыпать, чувствуя щекой соленое дыхание Кло. Рассудок его еще бодрствовал, но постепенно утрачивал контроль над телом, которым овладевало оцепенение глубокой дремы, тяжелое, как толстое шерстяное одеяло. Мысли стали дробиться, налезать друг на друга, готовясь стать крошечными звездами на черном небосводе сна.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
