благо, кои находятся в непримиримом противоречии». Поэтому, леди, ограничения и наказания оправданы, а вернувшись в орден, я буду вынужден рассказать обо всём произошедшем здесь магистру Эйгону, как моему непосредственному наставнику.
— И вас могут исключить из Ордена?
— О, нет. Но мой путь к получению статуса низшего магистра станет гораздо более извилистым и долгим. Возможно, я буду несколько лет отрабатывать свою слабость.
— Я должна чувствовать себя виноватой, — сказала я. — Но я не чувствую. То есть… я понимаю то, что вы говорите. Но я не согласна. Творец создал этот мир, чтобы мы жили в нём. Если бы он хотел, чтобы прежде жизни мы служили ему, мне кажется, всё было бы иначе.
— Не сомневаюсь, что вы не чувствуете. И, тем не менее, речь идёт лишь о некоторых детях Изначального, сознательно и добровольно посвятивших себя служению, доказавшему свою силу. Мы не отстранились от мира, как делают многие верующие, мы в нём и служим его благу, просто идём своим путём. А вы… вы чистое искушение и даже герехтеру трудно отрицать это. Однако… Если бы какое-то чувство и имело бы право на жизнь, то… Римия, поймите, это было бы другое чувство. Светлое, чистое. А то, что рождаете вы, это… Тёмное иссушающее вожделение. Не то, что вдохновляло бы на подвиги, не то, что окрыляло бы и вело к свету. Оно разрывает, это порождённое вами чувство. Оно невыносимо. Идите уже, вы же собирались подумать над ребусом писем, насчёт того, что вы будете делать это в моей комнате, мы не договаривались.
Я молчала, несколько ошеломлённая его странным почти признанием. Встала и вышла, прижимая к груди перевод последнего письма ирталийской принцессы.
Глава 54
Леди Римии, урождённой Айтарус, я завещаю ключик от своего сердца и кольцо с рубином, которое я никогда не снимаю и всегда ношу при себе. Помни, что если когда-нибудь что-нибудь случится со мной, ты знаешь, что моя душа хранилась, как засохший цветок между бумажных страниц. Забери их, прошу, и перечитай на четыре раза, от первого до последнего, так и только так! Знай, что имена скрывают в себе особую силу, что ревность и верность — суть одно и то же, всё не так, как кажется, а самое ценное скрыто внутри и глазами его не увидишь. Иногда в самый тёмный час нам не хватает света звезды, которая укажет верный путь заблудшему страннику, идущему в ночи. Прости многословного старика. Итак, леди Римии, урожденной Айтарус, я оставляю своё сердце и ключ от него, свой рубиновый перстень и сто тысяч золотых хорров, которыми она может распорядиться по своему усмотрению.
Перечитай на четыре раза. Имена скрывают в себе особую силу. Ревность и верность суть одно и то же. Самое ценное скрыто внутри.
Я проснулась от тихого стука в дверь Лиоки, сморщилась, пытаясь прийти в себя, всё ещё слыша голос лорда Викона где-то внутри, словно он шептал мне что-то на ухо во время моего короткого дневного, точнее, уже вечернего забытья.
Ну почему нельзя было всё объяснить нормально, для чего эти глупые загадки!
Имена скрывают в себе особую силу — какие имена, чьи? Ревность и верность — в прямом смысле или переносном? Почему перечитать именно на четыре раза?
— Леди, лорд Ликор ждёт вас сегодня у себя.
Ещё и это…
Эти чувства, это влечение к одному конкретному человеку, совершенно этих чувств не разделявшему, было совершенно лишним. Я не хотела идти к лорду Ликору, всё во мне противилось этому — и я не могла не пойти, не могла отказаться. Он был в своём праве, в отличие от лорда Мизерта, он не нарушал ни одного пункта.
Изначальный, если уж ты не удержал меня от контракта, почему не уберёг от этих обречённых, никому не нужных чувств. Раньше мне было хотя бы почти всё равно. Не хочу, не хочу, не хочу!
Я невольно всхлипнула, и Лиока, принявшаяся протирать полки от пыли, испуганно оглянулась. Надо успокоиться. Надо. Четыре, шестнадцать, шестьдесят четыре, двести пятьдесят шесть, тысяча… тысяча двадцать четыре, Ч-чорай, я стала забывать даже это, и вообще…
У меня в голове что-то щёлкнуло, и я подскочила на кровати. Смела в стопку разложенные по кровати переводы писем.
— Леди? — Лиока всё ещё настороженно на меня косилась. — Всё в порядке? Вы куда? Скоро будет ужин…
— Скоро вернусь, — выпалила я и побежала наверх, умоляя о том, чтобы путь был свободен.
* * *
— Садитесь и отдышитесь, — лорд Авертер похлопал рукой по спинке стула. — Что случилось? Сам Чорай заглянул к вам в окно?
— Не смешно. На самом деле, ничего особенного не случилось.
Я села, разложив переводы писем перед собой, и начала выписывать числа столбиком.
Двести пятьдесят шесть свечей горят во имя его равновесия…
По последней довоенной переписи в моей маленькой Ирталии двести шестьдесят две тысячи сто сорок четыре мужчин…
Писать на доске по шестнадцать раз…
Погибло шестьдесят пять тысяч пятьсот тридцать шесть человек…
Когда с кувшинами было покончено — шестьдесят четыре штуки…
В него стреляли четыре тысячи девяносто шесть раз…
Досчитала, кажется, до тысячи двадцати четырёх…
Вот уже шестнадцать тысяч двести восемьдесят четыре секунды я созерцаю небо…
— Здесь есть какая-то особенная закономерность? — спросил лорд Авертер.
Я почувствовала его присутствие за спиной. Близкое присутствие, он фактически дышал мне в затылок, и от этого мысли, и без того смятые сном и волнением, путались в голове, и я не контролировала собственный голос.
— Да… Смотрите. Сначала я подумала, что в этих числах есть смысл, в них самих, но теперь не мне так не кажется.
— А в чём тогда смысл?
— В порядке. Это степени… Степени числа четыре. Все они встречаются в письмах. И я подумала… Подумала…
Это было невыносимо. Мне казалось, что его дыхание, теплое, с извечным горьковатым табачным привкусом, щекотило шею — перед тем, как погрузиться в сон, я убрала волосы в пучок. Так некстати сейчас мне представилось, как его руки ложатся, поглаживая, на плечи, а потом скользят вниз, проталкиваясь под тонкую ткань корсажа платья, касаясь груди, как подушечки больших пальцев томительно медленно потирают затвердевшие соски, а ладони обхватывают грудь, как мои собственные пальцы расстёгивают пуговицы на платье — одну за другой. Во рту пересохло.
— Да? — лорд Авертер, кажется, наклонился ещё ближе, но он не касался меня. Хотя мог бы. Мог бы…
— Может быть, смысла в самих числах нет, смысл — в их порядке? Возрастании. То есть
