До сих пор Кристофер вполне оправдывал свою репутацию, как показывают следующие выдержки из дневника Боуэрса:
«Трижды мы валили его наземь и трижды он вскакивал и опрокидывал нашу четвёрку, намертво вцепившуюся в него; один раз он чуть было не подмял меня под себя; он, похоже, страшно силён, жаль только, что столько энергии расходуется без толку… Как всегда, Кристофера стреножили и лишь после этого его удалось поставить на колени.
Он с каждым днём становится всё хитрее, и если ему всё-таки не удаётся укусить или лягнуть кого-нибудь, то вовсе не по его вине. Он быстро понял, что падать на мягкий снег не так больно, как на морской лёд, и почти добровольно опускается на колени. В финнеско нам так скользко, что очень трудно бороться с ним в полную силу, и сегодня он сбил Отса и вырвался из наших рук. К счастью, ему не удалось совсем освободить переднюю ногу, так что он успел добежать лишь до лошадей, и тут мы его поймали. Наконец он улёгся с видом победителя, но мы поспешно запрягли его в сани и, когда он вскочил на ноги, погнали его вперёд, не давая времени опомниться и оборвать постромки…
Пришёл Дмитрий и помог нам справиться с Крисом. Трое повисли на нём, двое запрягали в сани. Борьба длилась больше двадцати минут, он даже, изловчившись, навалился на меня, но я не пострадал…
Сегодня обвели Криса вокруг пальца: Титус с постромками приблизился сзади, и Крис изготовился было удрать, но обнаружил, что уже впряжён в проклятые сани. К сожалению, он тут же бросился вскачь с одним лишь гужем. Его повело вправо, верёвка натянулась. Я боялся, что упряжь безнадёжно запутается, но он остановился у ветрозащитной стенки между Боунзом и Снэтчером, и, прежде чем снова пытаться запрячь его, мы отцепили и разгрузили сани. На этот раз сбрую положили не перед санями, а сбоку, и таким образом обманули его бдительность; пока он сообразил, что произошло, он уже шёл по маршруту…
Снова намучились с Крисом. Он запомнил нашу хитрость, и никакими силами нельзя было заставить его приблизиться к саням. Трижды он вырывался и убегал, хорошо ещё, что к другим лошадям, а не в направлении Барьера. Наконец нам удалось его повалить, и он так устал от этой борьбы, что со второй попытки мы его взнуздали и погнали вперёд».
И всё же нас угнетали не столько трудности, связанные с самими санными переходами, сколько часто сопутствовавшая нам безысходно мрачная погода. Наладить быт в палатке можно по-разному. Жить под одной крышей со Скоттом было приятно, я всегда радовался, попадая к нему, и с неохотой от него уходил. Скотт делал всё необычайно быстро, его партия ставила и снимала лагерь в мгновение ока. Он добивался — по мнению некоторых, слишком настойчиво, но я так не считаю, — чтобы вокруг соблюдались чистота и порядок и всё лежало на своих местах. Во время похода по устройству складов Скотт заставлял нас тщательно счищать снег с одежды и обуви перед входом в палатку; при снегопадах отряхивались уже внутри палатки, а затем подметали пол. Впоследствии для этого каждой палатке была выдана специальная метёлочка. Помимо других явных преимуществ, это помогало сохранять сухими одежду, финнеско и спальные мешки, а значит, оберегало мех от порчи. «В конечном счёте, — заявил однажды Уилсон после ужина, — лучшим участником санного похода следует считать того, кто видит, что надо сделать, и делает это без лишних слов». Скотт с ним согласился. И если ты «шёл в упряжке вместе с Хозяином», то должен был держать ухо востро, замечать возникавшие попутно мелочи и молча ими заниматься. И в самом деле, трудно себе представить большего зануду, чем человек, который является и во всеуслышание объявляет, что, вот мол, он починил сани, сложил ветрозащитную стенку для лошадей, набрал снега в котёл или заштопал свои носки.
Впервые я попал в палатку Скотта в середине похода для устройства складов и был поражён тем, какой уют создаётся в ней при тщательном соблюдении порядка. Ужин проходил прямо-таки в домашней обстановке, но и в безрадостную ночную пору во время короткой остановки для еды небрежность не допускалась ни в чём. Ещё большее впечатление на меня произвела сама еда. Палатка Скотта получала, конечно, такой же рацион провианта, как та, откуда я явился.
Но там я всё время испытывал голод и теперь признался в этом. «Плохо готовят», — отрезал Уилсон, и я вскоре убедился, что он прав, ибо за два-три дня ощущение голода притупилось. Уилсон и Скотт знали множество кулинарных рецептов походной кухни, и тот, кто кашеварил, вместо того чтобы изо дня в день варить дежурное блюдо, разнообразил стол, пораскинув мозгами, и очень редко повторял меню. Мы получали то пеммикан в чистом виде, то с примесью аррорута{116}, то жертвовали каждый по полторы галеты и готовили «сухой суп», — галеты, поджаренные в пеммикане с добавлением небольшого количества воды, и запивали его большой кружкой какао. «Сухие супы» имели ещё то преимущество, что экономили нам керосин. Чтобы избежать однообразия, пили иногда какао, иногда чай, а чаще всего напиток собственного изобретения под названием какао-чай, сочетавший в себе бодрящие качества чая и калорийность какао.
Широкое поле для импровизации открывала выдававшаяся ежедневно на десерт столовая ложка изюм?. Он был очень вкусен в чае, но ещё лучше в сухом супе, с галетами и пеммиканом. «Век буду вас вспоминать с благодарностью», с удовлетворением заметил как-то вечером Скотт, когда я, сэкономив из общей дневной порции немного какао, аррорута, сахара и изюма, сотворил «шоколадную похлёбку». Правда, на следующий день у Скотта, по-моему, болел живот. Иногда за едой завязывалась интересная беседа, в моём дневнике, например, я нахожу такие записи:
«Ленч прошёл очень весело, говорили о литературе. Скотт знаком с Барри, Голсуорси и многими другими писателями. Кто-то сказал мистеру Бирбому, что он похож на капитана Скотта, и, по словам Скотта, тот немедленно начал отпускать бороду».
Но за три недели темы разговоров были исчерпаны. Часто за целый день можно было услышать только привычные:
«Подъём!», «Все готовы?», «Грузиться!», «Привал!»
Последнее через каждые два часа с момента выхода. Если тягловой силой служили мы, то, сняв палатки, погрузив вещи на сани, поспешно запрягались, надевали лыжи и не мешкая выходили.
Через четверть часа руки и ноги согревались, рукавицы и финнеско оттаивали. И тут объявлялась остановка, чтобы каждый мог привести в порядок лыжи и одежду, после чего уже шли без передышки два часа, а то и больше.
Было решено уменьшить груз пони, поэтому в ночь с 16 на 17 ноября перед стартом первого 13-мильного перехода на складе Одной тонны оставили не меньше 100 фунтов фуража. Это принесло существенное облегчение, и теперь каждая из шести сильных лошадей, вышедших из Углового лагеря с 695 фунтами груза, тащила только 625 фунтов. У Джию было всего лишь 455 фунтов, у Чайнамена — 448. Две собачьи упряжки везли 860 фунтов лошадиного фуража, а всего их груз после склада Одной тонны составлял по плану 1570 фунтов.
В него входили сани со всей упряжью и прочим снаряжением, весившие около 45 фунтов.
Лето, по всей видимости, задерживалось — сильный ветер и мороз -18° [-28 °C] не оставляли нас. Отс и старшина Эванс сильно обморозились. У Мирза также был отморожен нос, однако, когда я сказал ему об этом, он только рукой махнул: до свадьбы, мол, заживёт. Пони почти все шагали бодрее прежнего. Но назавтра сугробы обросли настом, присыпанным сверху рыхлым снегом, температура упала до -21° [-29 °C]. К концу перехода Скотту показалось, что лошади шагают хуже, чем следует Состоялся ещё один военный совет, на нём решили ежедневно во что бы то ни стало проходить в среднем 13 миль и оставить на этой стоянке ещё один мешок фуража, а в случае необходимости посадить лошадей на полуголодный паёк. Отс согласился, хотя утверждал, что они шли сверх ожиданий неплохо и что даже Джию и Чайнамен три дня протянут наверняка, а может и целую неделю.
Боуэрс, напротив, никак не желал расстаться с этим мешком корма. Между тем, Скотт записал в дневнике:
«Мы висим на волоске: доберёмся до ледника или нет? Пока что плетёмся с грехом пополам»[193].
Сегодня утром во время очередной выходки Кристофера с саней сорвался одометр.
«После завтрака я забрал одометр в палатку,»
— пишет Боуэрс,
— «и сделал для него свободную оплётку из сыромятных ремней. Сегодня, благодаря ледяным кристаллам в воздухе, возникли изумительные по красоте ложные солнца. Гало 22° (то есть на расстоянии 22° от солнца) с четырьмя ложными солнцами в цветах радуги окружало солнечный диск. Это гало было охвачено другим, воспроизводящим весь спектр цветов радуги. Над солнцем две дуги касались дуг гало, а с каждой стороны слабо проступали дуги двух больших кругов. В самом низу куполообразное белое сияние с увеличенным ложным солнцем посередине спорило яркостью с самим солнцем. Прекрасный пример весьма распространённых здесь оптических явлений».
