Среда, 6 декабря, полдень. Лагерь 30. Скверно, невыразимо скверно.
Мы стоим лагерем в „Бездне уныния“! Пурга свирепствует с неослабевающей яростью. Температура воздуха дошла до +33° [0,5 °C]. В палатке всё промокло. Выходящие наружу возвращаются точно из-под проливного дождя. С них течёт, и тут же образуется у ног лужа. Снег поднимается всё выше и выше вокруг палаток, саней, валов, лошадей. Последние жалки донельзя. О, это ужасно! А до ледника всего 12 миль! Одолевает полная безнадёжность, против которой тщетно борешься. Чудовищное терпение нужно в таких условиях!»[205]
А вот рассказ Боуэрса об этих днях:
«Разразилась пурга, да такая, какую могли бы наслать на нас все силы зла, вместе взятые. Попытаюсь её описать, так как это первое моё знакомство с тёплой по-настоящему пургой. Скажу сразу: если впредь попадать в метели, то только в холодные или, на худой конец, умеренные по температуре.
Когда я сегодня утром бросил взгляд на термометр, то сперва не поверил своим глазам, протёр их и взглянул снова, но ошибки не было — он показывал +33 [0,5 °C], то есть впервые после выхода к полюсу выше точки замерзания (в тени, конечно). Никому не понять, что это для нас означает!
Мы пытаемся обратить всё в шутку, но на самом деле если мы и сможем смеяться над нашим жалким положением, то очень нескоро. Мы промокли насквозь, промокли палатки, спальные мешки, а в них вся наша жизнь, недаром мы так их лелеем; бедные пони намокли и дрожат гораздо больше, чем обычно при температуре градусов на пятьдесят ниже. Сани, вернее те их части, что мы вытащили из-под снега, мокрые, еда мокрая, мокрое всё на нас, около, вокруг, мы сами и наша холодная липкая одежда. По палаточным стойкам бежит вода и внизу, соприкасаясь со снегом, замерзает. Каждый из нас возлежит в ванне, в которую тепло его тела превратило снег на полу.
В неё стекают ручейки воды. Но пока наши тёплые тела здесь, вода не замерзает и мешки жадно её впитывают. Когда мы выползаем из них, чтобы сделать самые необходимые дела — наполнить котёл для следующей еды, откопать лошадей или покормить их, — снег облепляет нас с ног до головы. Это не привычные несомые ветром снежинки вроде песка, а большие рыхлые хлопья, которые немедленно тают и струйками бегут вниз. Сугробы замечательные, но всё остальное неописуемо мерзко. Больше всего я страдаю за наших несчастных животных и благодарю Всевышнего за то, что бедный старина Виктор избежал этой напасти. Сегодня я занялся починкой пары полурукавиц, ели мы вместо трёх раз два. Подобная бездеятельность в момент, когда все рвутся в путь, мучительна для большинства участников экспедиции, но больше всех страдает капитан Скотт. Хорошо ещё, что он делит палатку с доктором Биллом (Уилсоном): тот влияет на окружающих умиротворяюще и в трудных случаях жизни лучше соседа не найти»[206].
«Четверг, 7 декабря. Лагерь 30. Пурга продолжается. Положение становится серьёзным. Корма, и то не полный рацион, после сегодняшнего дня остаётся всего на один день. Завтра надо идти или придётся пожертвовать лошадьми. Это ещё не беда: с помощью собак можно будет продвинуться дальше, но хуже всего то, что мы сегодня уже попользовались частью той провизии, которая, по расчёту, должна расходоваться на леднике. Первая вспомогательная партия сможет идти не более двух недель с сегодняшнего дня»[207].
Этот день выдался такой же тёплый и влажный, даже ещё более влажный, чем предыдущие. Температура +35,5° [+2 °C], наши спальные мешки походят на губки. Гигантские сугробы занесли всё вокруг, в том числе почти целиком палатки, защитные стенки для лошадей, сани… Время от времени мы проделываем в снегу ходы, откапываем несчастных пони и вытаскиваем их на поверхность.
«Отныне наш полный рацион будет состоять из 16 унций галет, 12 унций пеммикана, 2 унций масла, 0,57 унции какао, 3 унций сахара и 0,86 унции чая. Это высотный рацион, всего 34,43 унции с добавлением сушёного лука в порошке и соли. Я всей душой за, но старшина Эванс и многие другие сожалеют об утрате шоколада, изюма и каш. В первую неделю прохождения ледника по галете из каждой порции отойдут в пользу Мирза — на обратную дорогу. Моторная партия заложила в склады слишком много из своих продуктов, а Мирз пошёл дальше, чем предполагалось. По предварительному плану он должен был возвратиться на мыс Хат 10 декабря. Собаки, между тем, получают конину в неограниченном количестве и чувствуют себя превосходно. Мирзу придётся делать на обратном пути 24 мили в день{118}. Какое счастье, что Майкл избавлен от нынешних бед: мы сейчас питаемся его мясом, жестковатым, но очень вкусным. Значит, пони был в хорошем состоянии»[208].
Теперь уже, лежи не лежи в спальнике, сон бежит от нас.
Обычно пурги длятся не более трёх дней, и все возлагали большие надежды на пятницу 8 декабря. Но в 10 часов утра, во время завтрака (постепенно мы втягивались в режим с дневными переходами) по-прежнему дул ветер и шёл снег. Температура поднялась до +34 [+1,3 °C]. Этот показатель и те, что записал Мирз на пути домой, были рекордными для внутренних районов Барьера. Но +34° или +40° — какая, собственно, разница? В то утро всё казалось очень мрачным.
В полдень блеснул луч надежды. Ветер упал, и мы немедленно вынырнули наружу, непрестанно погружаясь в мягкий пушистый снег по колено, а то и глубже. Сначала отгребли снег от палаток, действуя лопатой с большой осторожностью, чтобы не порвать борта. Они закованы в толстый слой льда, намёрзший из талой воды. Затем отыскали сани, погребённые под четырёхфутовым слоем снега, вытащили их и выжали воду изо всех вещей. Тут было выглянуло солнце, однако вскоре его затянули облака, нахмурилось… Тем не менее мы решили попытать счастья. Четверо лыжников сдвинули с места сани с четырьмя людьми на них. Хотели запрячь Нобби, но он увяз по самое брюхо. Что же касается снежных заносов, то об их величине красноречиво говорит тот факт, что у Отса, стоявшего за сугробом, виднелась только голова. Снег рассыпчатый, рыхлый.
«Мы выпили чаю и уселись кружком — всё лучше, чем лежать в спальниках. Мне не верится, что пони смогут тянуть сани, но Титус уверен, что завтра дело пойдёт на лад. Кормить их больше нечем, они и сегодня-то питались остатками вчерашнего пайка. Ужасный конец — дотянуть до голодной смерти, а затем быть убитыми. Бедняги! Я поменялся с Райтом книгами: ему дал „Маленького священника“, а взамен получил „Ад“ Данте»[209].
Когда мы ложились спать, валивший без устали снег действовал на нервы, но температура упала ниже точки замерзания.
Наутро (суббота, 9 декабря) встали в 5.30 утра. Пасмурно, идёт снег. В 8.30 кое-как выкатили сани из лагеря и начали выводить пони.
«Лошади передвигались с трудом, проваливались по самое брюхо и наконец залегли. Пришлось бить их, поднимать силой. Ужасная жестокость!»[210]
Помню, как в тот день мы прокладывали путь: мы с Боуэрсом тащим легко нагружённые сани, пробиваемся сквозь белую туманную стену. Первые сани, запряжённые лошадью, подталкивают все вместе, гурьбой, помогая бедняжке выкарабкаться из снежной топи, в которой он вязнет. Вслед за первыми санями погнали остальные, и когда весь конный отряд пришёл в движение, партия возчиков вернулась в лагерь за своим грузом. Среди нас не было ни одного, кто бы по своей воле причинил страдание живому существу. Но что нам оставалось делать — не могли же мы заложить склад с кониной на этой топи! Час за часом мы брели по рыхлому снегу, не решаясь даже остановиться на ленч, ибо понимали, что второй раз нам не стронуться с места. Мы пересекли несколько крупных валов сжатия и неожиданно оказались в их окружении, затем, резко поднявшись вверх, увидели справа от себя ту самую глубокую расселину, а впереди — обрыв льда, подвергшегося чудовищному давлению{119}. Скотт, естественно, опасался трещин, и хотя мы знали, что здесь есть проход, найти его при плохой видимости было очень трудно. В полной растерянности мы часа два блуждали вокруг да около и по крайней мере один раз застряли всерьёз и надолго. И тем не менее мы понемногу продвигались вперёд. Скотт присоединился к нам, мы сняли лыжи и пошли на разведку — посмотреть, где трещины и нельзя ли где-нибудь пройти по твёрдой поверхности. При каждом шаге нога проваливалась дюймов на пятнадцать, а то и выше колена. Положение спас Снэтчер: его обули в снегоступы и поставили во главе каравана. Сниппетс едва не угодил в большую трещину — круп его уже был там. Но его удалось быстро распрячь и вытащить.
Не знаю, сколько времени мы шли, с тех пор как Скотт повёл отряд вдоль расселины. Пересекли её, скорее всего, после крутого спуска с твёрдым льдом под слоем снега. Теперь за спиной ясно просматривалось кольцо сжатия. Уже собирались заложить склад в этом месте, но пони ещё передвигали ноги, правда с трудом, понукаемые нами. Скотт приказал идти до утра, пока они идут, и они вели себя героически. Казалось, при таких условиях они и мили не сделают, а они с муками шли одиннадцать часов подряд без длительной остановки и покрыли расстояние, по нашему мнению, миль в семь. К сожалению, одометры, забитые рыхлым снегом, не действовали, и впоследствии мы подсчитали, что они всё же прошли не так много, вероятно, не больше пяти миль. В двух милях от снежных заносов, затопивших Ворота, наконец стали лагерем.
