Идём приблизительно по девять с половиной часов. Чай во время ленча — просто дар Божий. Мы заметно поднялись в южном направлении, находимся на высоте около 2500 футов, на 84°8′ ю. ш.»[220].
На следующий день, 16 декабря, Боуэрс записал:
«Сделали по-настоящему хороший дневной переход, только под самый вечер идти стало труднее. С утра мои сани немного отставали и расстояние между нами и Скоттом непрестанно увеличивалось. Я знаю, что обычно иду с ним вровень, здесь же отставал так сильно, что через два часа после старта оказался на несколько сот ярдов позади. Челнок, к которому я уже собирался прибегнуть, тоже ничего не дал бы: когда мы догадались осмотреть полозья саней, то сразу поняли, в чём дело: их покрывал тонкий слой льда. Чтобы избавиться от него, наклоняли сани на бок и поочерёдно очищали полозья, причём тупой стороной клинка, чтобы не поцарапать. Самое трудное при этом — не дотронуться до них рукой или рукавицей, так как любая сырость превращается в лёд. После этого мы легко побежали вперёд, а подкрепившись за ленчем чаем и галетами с маслом, чуть ли не перегнали передовую команду»[221].
«Надо спешить, сколько хватит сил, ибо мы уже на шесть дней запоздали против Шеклтона, всё из-за той злополучной бури. Нам пока не встречались трещины, каких я ожидал; собаки отлично дошли бы сюда»[222]{125}.
«С утра сделали более пяти миль; на ленч устроились в виду большой зоны сжатия. Покончив с едой, какое-то время шли вниз, затем поднимались по очень неровной поверхности. Продирались по ней до 4.30, но тут лыжи стали совсем ни к чему, пришлось их снять и положить на сани, а дальше идти пешими. Ноги немедленно начали проваливаться: один шаг делаешь по голубому льду, следующий — на два фута погружаясь в снег. Очень тяжело идти. Зона сжатия впереди, похоже, тянется вправо к большому леднику, за ледником Келти на востоке, поэтому мы переменили курс и пошли, ориентируясь на небольшой крутой выступ, находящийся у подножия Клаудмейкера, приблизительно перед последней третью всего расстояния от нас до него. Предполагали стать лагерем в шесть, но шли до половины седьмого, последние полтора часа по участку сильного сжатия льда, пересечённому вдоль и поперёк ледяными волнами разной величины и сотнями трещин, которые, как правило, кто-нибудь успевал заметить. Остановились посреди зоны сжатия, где с трудом нашли свободное от трещин место для палатки. Довольно далеко за нами остался ледник Келти, представляющий собой беспорядочное нагромождение огромных глыб льда. Впереди вдали тянется длинный ряд ледопадов, и я думаю, что завтра у нас будет очень трудный день на этом хаотичном ледяном поле, которое кажется необозримым. Идти же ближе к берегу нельзя — мешают северные отроги Клаудмейкера, красивой горы, возвышающейся над нами чуть ли не вертикально»[223].
«Воскресенье, 17 декабря. Прошли почти 11 миль. Температура +12,5° [-10,8 °C], высота 3500 футов. День был очень беспокойный, утренний переход сильно напоминал аттракцион „русские горы“ в парке Эрлз-Корт. Сначала мы пошли напрямик к участку сжатия, а оттуда — к горбатой скале у подножия Клаудмейкера. Взбираться на гребни волн очень трудно, часто приходится останавливаться и вытягивать застрявшие сани; держаться заданного курса можно лишь одним способом — обходя непреодолимые препятствия, то есть двигаясь зигзагами. Зато спускаемся на другую сторону так, что дух захватывает: для этого достаточно выпрямить сани, слегка подтолкнуть сзади — и вот они уже мчатся вниз во весь опор, на очень крутых склонах отрываясь иногда от земли, а мы стараемся притормаживать, удерживая натянутые упряжные верёвки.
Бывает, что, не в силах сдержать сани, бросаемся на них поверх клади и съезжаем с такой скоростью, что только ветер свистит в ушах. После трёх часов такого пути местность немного выровнялась, мы вскарабкались на гребень волны и вдоль него по голубому льду взяли на юг; справа от нас огромный ледяной вал, возникший, по-моему, из-за напора ледника Келти. Затем поднялись по склону, заснеженному, в трещинах, и перед очередным валом поставили лагерь; прошли за день около пяти миль»[224].
«Днём шли по твёрдой поверхности. Скотт сразу же развил большую скорость, Тэдди (Эванс) и я поспешили за ним. Но что-то не заладилось то ли с моей командой, то ли с санями — поначалу мы сохраняли такой темп, лишь прилагая отчаянные усилия. Держались, однако, но с большой радостью услышали команду Скотта, объявившего через два с половиной часа отдых. Я переделал упряжь, снова поставил себя и Черри на длинный повод, от которого утром было отказался. Мы оба еле переводили дух и чувствовали себя выжатыми, как лимон. Изменения пошли на пользу, и остальная часть дневного перехода доставляла удовольствие, а не муки. Закончили мы его на поле голубого волнистого льда, где гребни наподобие ножей перемежались снежниками. Вот на таком маленьком снежничке, посреди ледяного моря{126} со светло-голубой зыбью, на высоте 3600 футов стоит наш лагерь. Клаудмейкер миновали, а это означает, что мы одолели половину подъёма на ледник»[225].
За день прошли 12,5 мили (уставной).
Ледник Бирдмора в два раза больше ледника Маласпина на Аляске, считавшегося самым крупным в мире, пока Шеклтон не открыл Бирдмор{127}. Тем, кто знает ледник Феррара, Бирдмор кажется некрасивым, но на меня он произвёл сильное впечатление прежде всего своими размерами. По сравнению с ним бледнеет всё, что его окружает: и огромные впадающие в него ледники, и беспорядочные нагромождения ледопадов, которые в другом месте вызывали бы восхищение, но остаются незамеченными здесь, на огромном ледяном поле, местами простирающемся на 40 миль от края до края. Только прибегнув к помощи теодолита, мы поняли, как высоки окружающие горы: одна, судя по нашим оценкам, достигала свыше 20 тысяч футов, многие другие были не намного ниже. При малейшей возможности лейтенант Эванс и Боуэрс занимались картографической съёмкой местности, Уилсон же делал зарисовки, сидя на санях или спальном мешке.
Восемнадцатого декабря перед выходом со стоянки мы заложили в снег три полунедельных рациона и обозначили их красным флажком на бамбуковом шесте, воткнутом в небольшой сугроб над складом. К несчастью, ночью шёл снег, и мы сориентировались на местности лишь на следующий день, когда были видны только подножия гор на западе. Мы понимали, что, возможно, отыскать закладку будет трудно, и действительно — так оно и случилось.
«Утром при низких слоистых облаках видимость была плохая, падал снег большими хлопьями. Носки и финнеско, вывешенные для просушки, покрылись красивыми перистыми кристалликами инея. В тёплую погоду на ходу сильно потеешь, обувь и всё в ней становится влажным, лишь снаружи она остаётся более или менее замёрзшей, в зависимости от температуры воздуха. В лагере, как только кончаем ставить палатку, я стараюсь поскорее переобуться в ночные носки и обувь и обычно натягиваю ветрозащитную куртку, ибо после того как часами тащишь тяжеленные сани, тело твоё мгновенно отдаёт тепло.
Во время привала на ленч часто замерзают ноги, но они отходят после горячего чая. Как правило, даже при снегопаде носки и прочие вещи просыхают, если дует хоть малейший ветерок. К утру они намертво замерзают; чтобы они оттаяли, лучше всего на время завтрака засунуть их за пазуху, под нательную фуфайку. После этого достаточно тёплые, хотя и сырые, носки можно надевать.
Сначала мы шли сегодня по твёрдой складчатой поверхности, напоминавшей замёрзшее в одночасье взволнованное море. Вскоре она стала хуже, и чтобы сани не опрокидывались, одному, а то и двоим приходилось сзади их удерживать.
Конечно, грех жаловаться, тянуть было не так уж и трудно, но из-за неровностей поверхности сани то и дело переворачивались. Да и полозья сильно портились. Попалось и несколько трещин.
Весь день мы шли вслепую, не видя в сумраке никакой земли, даже ледник просматривался лишь на очень близком расстоянии. Во второй половине дня облака немного поднялись и нашим взорам открылись горы Адаме. Поверхность стала лучше для саней, но хуже для нас, так как она была покрыта бесчисленными расселинами и трещинами, куда мы то и дело проваливались, обдирая лодыжки. После полудня показалось солнце, с нас ручьями побежал пот, мы не успевали протирать очки.
С трудом удерживали равновесие на скользкой неровной поверхности. Тем не менее сделали 12,5 мили и лагерь ставили с чувством удовлетворения. Вечером было недостаточно ясно для картографирования, я взялся за одометр, сломанный Кристофером, и полночи его чинил. Под конец я придумал для него приспособление, которым очень горжусь, но не решился следить за временем и не знаю, скольких часов сна лишился.
