чиновников, выборных и назначенных, и, разумеется, военных, гражданских гвардейцев и полицейских — от рядовых до генералов. В ответ силовики то и дело срываются: от страха и из жажды мстить за товарищей они бывают жестоки не меньше, чем при диктатуре. Министр внутренних дел Мартин Вилья оправдывает подчиненных: «Мы совершаем ошибки, они — убийства». Беспомощность властей перед насилием толкает многих прежде политически нейтральных военных и полицейских в лагерь противников демократии.
Разочарование
Несколько предыдущих десятилетий политизированная рабочая и университетская молодежь занималась борьбой против диктатуры за демократию, но, когда цель достигнута, многим становится неинтересно. Вместо политического активизма в моду входит нарочитое, показное безразличие к политике. У молодежи престижно причислять себя к pasotas — социальным «пофигистам», приверженцам субкультуры на границе поздних хиппи и вышедших на новый виток панков. Из политического активизма, кроме самого радикального, исчез героизм и бодрящий риск.
Члены организации коммунистической молодежи, чей нелегальный статус всего три года назад исправно добавлял романтики и чувства собственной значимости в жизнь каждого молодого активиста, теперь жалуются: все, что им остается, это расклеивать предвыборные плакаты и убирать помещения парткомов после заседаний старших товарищей. Но и те грустят. «Против Франко мы жили лучше», — шутливо сокрушаются представители старшего поколения борцов за демократию, пародируя своих оппонентов, которые ностальгируют по старому режиму, приговаривая: «При Франко мы жили лучше».
В их шутке много правды: борьба за свободу похожа на влюбленность, наступившая свобода — на начало долгого брака. Не находит удовлетворения и жажда справедливости, вера в неизбежность грядущего возмездия, которая питала оппозицию во времена диктатуры. Вместо того чтобы вершить справедливое возмездие над обидчиками, бывшим оппозиционерам приходится заседать с ними в одном парламенте, ходить по одним улицам, сидеть в одних телестудиях, и деятели демонтированного режима сплошь и рядом по-прежнему живут лучше настрадавшихся оппозиционеров и занимают желанные места и должности, а неблагодарный избиратель их поддерживает.
Как один из симптомов новых настроений в январе 1980 г. возникает гедонистическое движение La Movida Madrilena, «Мадридская движуха», или, чуть благозвучнее, «Мадридское настроение» или «Мадридский ход», — аполитичный молодежный ответ политической серьезности старших. Участники движения сочетают художественное творчество, хождение по барам, домашние и клубные сексуальные эксперименты, устало приговаривая «Мадрид никогда не спит» и «Мадрид меня убивает» — фразы, одновременно выражающие сладостное изнеможение и восторг.
Движение-настроение настаивает на своей аполитичности, но сама культурная и сексуальная раскрепощенность тех, кто себя к нему причисляет, расширяет горизонты дозволенного, помогает преодолевать социальный консерватизм, ломает патриархальные взгляды и поведенческие стереотипы, закрепившиеся при диктатуре. Формально началом «Мовиды» принято считать состоявшийся 9 февраля 1980 г. в мадридском Политехе концерт памяти погибшего в аварии рок-музыканта, имя которого мало кто помнит даже в Испании. Зато самого прославленного представителя «Мовиды» знает весь мир — это кинорежиссер Педро Альмодовар.
Победа на вторых демократических выборах была последним взлетом Суареса и забрала у него остатки сил. На трудности с экономикой и басками, на возобновившуюся критику журналистов и политиков он реагирует странно. Он все меньше появляется на людях, все больше замыкается в себе, уединившись в премьерской резиденции — дворце Монклоа — и ограничив контакты тесным кругом приближенных друзей, через которых управляет страной, общается с правительством и своей парламентской фракцией.
Суарес все чаще отсутствует на заседаниях правительства, которые ведет его заместитель и личный друг вице-премьер Абрил Марторелл. Тот все больше влияет на премьера и на дела в стране, которые начинают идти самотеком, без решительных действий правительства, парализованного прокрастинацией своего главы. Наряду с термином desincanto — разочарование, все чаще звучит слово disgobierno — безвластие, отсутствие управления, самотек. Ситуация все больше похожа на годы глубокой старости Франко, когда тот закрылся во дворце Эль-Пардо, а правительством и делами в стране управлял вице-премьер Карреро Бланко.
Иногда кажется, что Суарес — лишь символический глава государства, а реальный глава правительства — Абрил Марторелл. Но у государства уже есть символический глава, король Хуан Карлос, и это дублирование функций, эта бездеятельность премьера нравятся королю все меньше. Депутаты правящего «Союза демократического центра» вслед за своим лидером все чаще манкировали заседаниями парламента или даже голосовали против инициатив собственного правительства. Внутри рыхлой партии Суареса росло напряжение между фракциями. Пресса все чаще писала о разочаровании граждан Суаресом и его партией, а социологи фиксировали падение рейтингов.
Причина этой странной перемены была не вполне понятна даже окружению Суареса и немногим яснее тем, кто пытался разобраться в ней впоследствии. Конечно, Суарес совершил титанический труд и просто устал. Он выглядит выгоревшим, растратившим себя за годы политической реформы. У него обнаруживаются проблемы со здоровьем, хотя и не настолько серьезные, чтобы так резко изменить поведение еще молодого политика, за короткое время добившегося столь впечатляющих успехов. Но дело не только в том, что он устал. Он заскучал и растерян.
Перед ним стояла великая без преувеличения цель: без возобновления тлеющего гражданского конфликта перейти от почти полувековой диктатуры к современной демократии. Это удалось. Когда эта грандиозная цель достигнута, неинтересно становится не только молодым оппозиционерам, бывшим борцам с режимом, но и самому Суаресу. По сравнению с этой целью управленческая рутина, решение в ежедневном режиме вопросов экономики, транспорта, образования, безопасности кажется слишком мелким. Его высочество премьер скучает. Суаресу не удается демасштабировать себя, поэтому он делегирует свои функции на уровень ниже.
Суарес не только демотивирован обыденностью простых задач, он растерян. Он не знает, как к ним подступиться в новых условиях. Те самые его свойства и знания, которые помогли блистательно справиться с демонтажом авторитарного режима и строительством демократического, теперь мешают ему управлять при демократии. Суарес — неофит демократии и знаток автократии. Он сделал карьеру и прожил жизнь внутри монопольно правящей партии, он знал каждую дальнюю комнату, каждый чердак, каждое слуховое окно диктатуры. Он понимал логику людей, которые функционируют в ней и принимают решения. Это знание помогло ему быстро, без лишних завалов, эффективно демонтировать авторитарную систему и из ее элементов выстроить новую.
Он знал, какими методами и рычагами нужно добиваться результата при прежнем режиме, но сам разобрал этот режим. В новом прежние рычаги и инструменты не работали, а другими он не владел. Он только учится владеть ими наравне с остальными и в этой учебе даже уступает политикам, у которых есть опыт работы в условиях демократической оппозиции. Оказавшись на вершине демократии, навыков руководства которой у него нет, Суарес, фигура, вышедшая из авторитарной тени, вдруг инстинктивно забивается в самый дальний, самый темный угол. Он внезапно страдает от тяжелейшего комплекса самозванца, боится выдать свой
