Эмико ныряет в укрытие. Поначалу она хотела убежать подальше, но, пройдя полквартала, поняла, что идти некуда: Андерсон-сама – ее единственный плот посреди бушующего океана.
Пружинщица ждет в соседнем переулке, наблюдает за башней, похожей сейчас на оживленный муравейник, и никак не может взять в толк, почему люди, которые вломились в квартиру, – не белые кители, хотя должны были прийти именно они. В Киото полиция уже давно разыскала бы ее с помощью собак-ищеек и ликвидировала из жалости – пружинщица, которая совершенно перестала подчиняться человеку, а уж тем более устроила кровавую бойню и сбежала, – дело неслыханное. Стыд и ненависть раздирают Эмико. С одной стороны, быть здесь опасно, с другой – полная военных квартира гайдзина – ее последнее убежище во враждебном городе.
Из кузова продолжают выскакивать солдаты. Она думает, что искать ее станут везде, поэтому отходит подальше в переулок, готовая стремительным, горячечным рывком домчать до клонга – там можно остыть, а потом бежать дальше.
Но военные расходятся по главным улицам и, похоже, не спешат устраивать поиски.
У входа в здание вновь суматоха: «пантеры» выволакивают из дверей двух человек с мешками на головах. Судя по бледным рукам, это гайдзины, один – Андерсон-сама, по крайней мере на нем знакомая Эмико одежда. Последнего толкают вперед, и он, споткнувшись, врезается в борт грузовика. Чертыхаясь, «пантеры» тащат его в кузов, ударом сбивают с ног и бросают на пол рядом с первым гайдзином. Следом залезают солдаты.
Урча дизель-угольным двигателем, к тротуару подъезжает лимузин – по сравнению с грузовиком почти бесшумный, хотя дымит ничуть не меньше. Вообразить невозможно, что за богач…
Эмико так и ахает: в плотной толпе телохранителей из здания выходит Аккарат и шагает к машине. Зеваки умолкают, смотрят на самого министра торговли, раскрыв рты. Лимузин трогается, а за ним, ревя огромным мотором, и машина с солдатами. Процессия, оставив за собой облако дыма, исчезает за углом.
Наступает оглушительная тишина.
– Политика… Аккарат… Фаранг?.. Генерал Прача… – шепчут вдалеке зеваки.
У Эмико превосходный слух, но уловить смысл по отдельным словам никак не выходит. Она смотрит на опустевшую дорогу. Нужно решиться и пойти за машинами… Однако девушка отбрасывает эту идею. Не важно, куда увезли Андерсона-саму, – ей туда нельзя. В какую бы политическую заварушку он ни влез, финал у нее будет гадким, как у всех подобных историй.
Эмико раздумывает, не проскользнуть ли незаметно в опустевшую квартиру.
Двое у входа раздают всем прохожим листовки. Еще парочка едет на велосипеде с прицепом, загруженным такими же бумажками, – один соскакивает прямо на ходу, лепит объявление на столб и запрыгивает обратно.
Пружинщица хочет подойти и взять у них листовку, но параноидальный страх заставляет ее подождать, пока расклейщики проедут мимо, и только потом – осторожно, изо всех сил стараясь двигаться естественно и не привлекать к себе внимания, – она шагает к столбу, аккуратно втискиваясь в толпу, вытягивает шею и пробует разглядеть над морем черных голов и напряженных тел, что написано на листовке.
Ропот нарастает. Кто-то начинает рыдать. Стоящий впереди мужчина отходит в сторону. Эмико видит расширенные от ужаса, полные горя глаза и занимает его место. Народ гудит все громче. Она делает шаг вперед, еще один, медленно, осторожно… и обмирает.
Сомдет Чаопрайя, защитник ее величества. Написано… Девушка с трудом заставляет свой мозг переводить с тайского на японский и, вчитываясь, все яснее осознает: вокруг, сжимая ее со всех сторон, стоят люди и тоже узнают, что где-то среди них бродит пружинщица – смертельно опасное создание, агент министерства природы, – которая убила первого приближенного самой королевы.
Тайцы протискиваются ближе, читают, отходят в сторону, расталкивая соседей локтями, и каждый думает о том, что рядом с ним может стоять тот самый убийца. Эмико жива лишь по одной причине: эти люди ее пока не заметили.
34
– Сядь ты наконец! Нервируешь. – Хок Сен бросает недовольный взгляд на расхаживающего по хижине Чаня-хохотуна. – За твои калории плачу я, а не наоборот.
Тот пожимает плечами и возвращается за карточный столик. Компания безвылазно провела в комнате уже несколько дней. И Чань, и Пак Ин, и Питер Куок – отличные игроки, но даже самая блестящая компания…
Хок Сен качает головой. Какая теперь разница? Грядет буря, на горизонте – резня и хаос. То же предчувствие не отпускало старика и тогда, незадолго до Казуса, перед тем как его сыновей без особого повода обезглавили, а дочерей изнасиловали. Сам же он сидел посреди набиравшей силу грозы, не желал признавать очевидного и говорил тем, кто хотел его слушать: люди в Куала-Лумпуре не допустят того же, что произошло в Джакарте. Разве не был славный китайский народ верен этой стране? Разве не работал на ее благо? И разве нет у самого Хок Сена в правительстве друзей самого разного ранга, которые постоянно убеждают: слова зеленых повязок – лишь пустые угрозы?
Гроза бушевала, а он отказывался в нее верить. Теперь все иначе, в этот раз старик готов. Все стало ясно, как только белые кители закрыли фабрики. Воздух наэлектризован, вот-вот сверкнет молния, но сейчас Хок Сен знает, что делать. Усмехаясь про себя, он обводит взглядом свое маленькое убежище, напичканное деньгами, драгоценными камнями, едой, и спрашивает:
– Что нового слышно по радио?
Его компаньоны переглядываются. Чань-хохотун кивает Пак Ину:
– Твоя очередь заводить.
Тот с недовольным видом идет к приемнику. Дорогой прибор, Хок Сен уже жалеет, что его купил. Хотя радио в трущобах есть, бродить между хижин и привлекать к себе внимание опасно, поэтому пришлось брать, даже не зная, расскажут ли по нему что-то кроме слухов, но отказать себе в источнике информации было нельзя.
Пак Ин начинает крутить ручку. Динамик с хрипом оживает, однако сквозь скрип пружины слов почти не разобрать.
– Вот поставил бы ты на него нормальный привод, было б куда проще.
На слова Пак Ина никто не обращает внимания – все внимают звукам. Передают музыку – кто-то играет на содуанге.
Хок Сен присаживается рядом, внимательно слушает, потом крутит ручку настройки. Вспотевший Пак Ин еще с полминуты затягивает пружину и, отдуваясь, говорит:
– Ну все, пока хватит.
Хок Сен вращает рычажок, вслушиваясь в шум эфира, как в голос прорицателя, переходит с канала на канал. Одни развлекательные программы, везде музыка.
– Сколько времени? – спрашивает Чань-хохотун.
– Часа четыре, – пожимает плечами старик.
– Должна быть трансляция с муай-тай, сейчас время церемонии открытия.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
