для того, чтобы их раскрывать.
— Но их у меня нет.
— Филарет Карлович! Если бы их у вас не было, я бы к вам не пришел. Я бы не устраивал вам этот допрос. Вы же мне так интригующе зашили в пиджак десятку с профилем Николая Второго. Зачем это? Или вот эта карта, эти ваши непонятные эполеты… Вы что, у них так и спите? И сфинксы, пока молчащие, как и вы, — Сидалковский испытующе посмотрел на Чудловского, будто укоряя: «И после этого вы говорите, что у вас нет никаких тайн? У каждого человека есть свои маленькие тайны. Без тайн человек не может существовать».
Филарет Карлович не спускал с него больших выпуклых глаз и словно угадывал мысли Сидалковского.
— Да, — сказал он наконец. — Тайны есть у каждого из нас. Но у каждого человека наступает тот момент, когда он хочет перед кем-то исповедоваться, извиняюсь, очистить свою душу от ненужного ему бремени. Такой момент, извините, сегодня настал и для меня. Я очень далеко вошел. Старик уже, но до сих пор, как вы, Сидалковский, притворяю себя не тем, кем является на самом деле. Вы спросите, зачем мне это? Спросите. Не отвечу. Простите, но скажите, как хоть вас зовут, Сидалковский?
— Евграф! — ответил Сидалковский.
— Поэтому вас и называют в Финдипоше графом?
— Может быть, и потому. А может быть, через что-то другое…
— Я это смотрю на вас, Сидалковский, — продолжал Филарет Карлович, — и думаю: когда-нибудь вы закончите так, как я. Разочарованием. Крахом. Когда я слушал ваши рассказы о кругосветных путешествиях, вы не поверите, смотрел на вас, а видел себя.
— История повторяется, — вырвалось у Сидалковского, хотя он сначала обещал не перебивать Филарета Карловича.
— Я знаю, вы не поп и не ксёндз. И никогда ни тем, ни другим не станете. Но у вас есть что-то от святости. Может, потому мне и захотелось вдруг исповедоваться перед вами. Как перед своим прошлым…
"Как перед своим повторением", — подумал о себе Сидалковский, а вслух добавил:
— Долгая исповедь, Филарет Карлович.
— У меня жизнь тоже не короткая. Когда вы рассказывали о портах, в которых никогда не бывали, я видел в вашем лице…
— Простите, но мне приходилось бросать якорь в Генуе, Венеции…
— Возможно. Я тоже когда-то был таким: искал приключений, жил иллюзиями. А кем я стал, хотите знать, Сидалковский?
Евграф кивнул. Кажется, не впервые ли он потерял свойственное ему чувство юмора, оптимизм. Неожиданно его охватила печаль, на душе стало тоскливо-тоскливо.
— Женщины, — Филарет Карлович заметил, что Сидалковский его внимательно слушает, — женщины, извиняюсь, когда им тяжело, плачут. Тогда им становится легче. Мы, мужчины, когда несем на душе ненужное бремя, то ищем человека, с которым хочется поделиться.
— Филарет Карлович, — вдруг выпалил Сидалковский. — Не интригуйте меня. Я тайны люблю, как красивые женщины и вина. Но чтобы я к ним окончательно охладел, я должен раскупорить бутылку, попробовать на вкус, а потом успокоиться, разочаровавшись от того, что красивая этикетка не соответствует содержанию. Вы меня, Филарет Карлович, поняли? Не разжигайте в душе моей огня. Что за золотая монета, что за карта, что за сфинксы наполнены желтым металлом?
Пока Филарет Карлович собирается с мыслями, а в квартире повисает такая тишина, как под люстрой, мы тем временем быстренько расскажем, что же случилось в ту субботнюю ночь в усадьбе Чудловских.
Монеты из брюха сфинкса сыпались как золотой град на землю. Глаза Грака загорались, словно испорченный светофор, который подавал только желтый свет.
— Сидалковский, — тихо прошептал Грак. — Что мне делать с этим золотом?
— Я вижу, вас все-таки волнует будущее, Грак. — Сидалковский устроился поудобнее на пороге крыльца, пытаясь заложить ногу на ногу. Это ему не удалось, тогда он их просто протянул. — За границу, — продолжал он спокойно, — я бы не убегал. Я бы сдал деньги государству. За полученные проценты построил себе дачу. Недалеко от города. Столичного или портового. Где-то на таком месте, чтобы с одной стороны сверкала река, а с другой шумел лес. Чигиренко-Репнинский разрисовал бы домик, как «Финдипош». Особенно фронтон. Вы, Грак, отстали от времени. Люди теперь снова больше всего уважают лоск. Лоск — это самое главное в нашей жизни. Лоск в одежде, в квартире, лоск, если хотите, в манере говорить и есть, в почерке, в поведении. Во всем лоск! Тогда и люди будут к вам относиться по-другому — будут уважать вас.
— Чудак ты, Сидалковский.
— Я не чудак, Грак. Чудак — вы…
— Ты артист, Сидалковский.
— В этой жизни, Грак, все артисты. Вы только присмотритесь. Каждый играет свою роль в силу своих возможностей. Да, я тоже артист, но более талантливый, чем вы.
— А что ты сделал бы с нашим «Финдипошем»?
— В «Финдипоше» я, прежде всего, построил бы фонтаны в виде золотого дождя. Здесь тоже нужен лоск. Накупил бы красок. Фонари — это банально. Я бы закрасил воду. Каждый фонтан имел свой ручей: розовый, желтый, зеленый, голубой, оранжевый, синий. О Грак, вы даже не представляете! На фасаде «Финдипоша» не висела, а горела неоновая вывеска. Не такая, как сейчас. Это приметил. Каждая буква состояла бы из радужно-окрашенных ондатровых шапок: «ДАМ КАЖДОМУ ГРАЖДАНИНУ ПО ШАПКУ!» Построил бы водоемы и тоже с разноцветной водой, водорослями. В них бы плавали ондатры, как норки: голубые, белые, бархатные, янтарные, зеленые, свекольные. В специальных красителях росло бы потомство. Вы представляете, Грак? Нет, вы себе представить не может. У вас убогая фантазия, супергений! — Сидалковский поднялся и похлопал сфинкса по спине. — Потом… — Сидалковский взглянул в небо. На нем ни одного облачка. Только сверкали, как далекие светы, звезды и, казалось, ехидно улыбалась луна. Сидалковский мечтал: — Во дворе «Финдипоша» разбил бы сад, но не такой, как собирается посадить Ховрашкевич. Это тоже банально. Его фантазия, как и теория, куца, как хвост ежа. У меня на аллеях в стиле ампир, а может, и барокко появились бы скульптуры: Марса и Зевса, Посейдона и Нептуна, Венеры и Афродиты, Одиссея и Пенелопы, Перуна и Ярила. А также моего любимого Нарцисса. Прекрасного Нарцисса с амазонками. Для вас, Грак, по спецзаказу поставил бы статую Аполлона Бельведерского. Для Зоси — Андромаху, для Дульченко — нимфу Калипсо.
— Что ты все время со своими андромахами носишься?
— Я вечный студент, Грак. Есть такая категория студентов — может, слышали?
— Это я уже слышал, — присев на колени, Грак обхватил обеими руками ведро с монетами и дрожал: то ли от возбуждения, то ли от холода, который его неожиданно прохватил, то ли от «золотой лихорадки», как говорил Сидалковский. — Ты мне лучше
