аксельбанты, даже три георгиевских креста. Они мне стоили двухлетних чаевых. Века я немолодого, поэтому легко убедил Зосю, что мне пришлось воевать еще в первую мировую войну, что я царский кавалер трех «Георгиев» и что об этом лучше молчать. Кортик и пояс мне перепродали наш официант. После этого я каждый вечер надевал все это на себя. Садился перед зеркалом и закрывал глаза. Боже, каких только баталий и сражений в эти минуты не видела перед собой Зося! Она любовалась мной. Вы знаете, какая она романтичная и мечтательная. Зося видела битвы, чувствовала запах пороха, слышала грохот канонады и взрывы снарядов. А я представлял себе родной ресторан, кордебалет. Перед моими глазами мелькали в черных, коричневых, ажурных чулках женские ножки. Я видел мини и макси. Но больше всего мне нравились мини. В моем возрасте больше ничего не оставалось. Как те женщины ходили, как они умели закидывать ногу на ногу и как они хорошо курили длинные болгарские сигареты, будто больше ничего в мире не умели делать! Я извиняюсь… Если бы не мой возраст, я сумел бы дослужиться до официанта. Я же немного и по-немецки умею. Я всё-таки воевал, хотя и не был генералом. Теперь приходится изучать справочники, военную терминологию. Специально для Зоси. Ведь она меня часто расспрашивает о разных битвах. А сколько на своем возрасте я видел красивых женщин! — Чудловский вдруг тяжело вздохнул. — Может, поэтому я и поздно женился на Терезе. Зося у нас поздняя. Когда вычитал, не помню, где именно, что от поздних браков рождаются гениальные дети. Особенно когда смешанные нации. Взял польку.
— А вы?
— Я не поляк, Сидалковский. Только употребляю несколько польских слов. От Весы, как воспоминание, остались. Умерла Тереза при родах. Роды были тяжелые и…
— Длинные, — добавил Сидалковский, представив почему-то перед собой Зосю.
— Не смейтесь, Сидалковский. У вас ничего святого за душой нет. Вы ради красного словечка готовы и циником стать.
— Вы начали о женщинах, Филарет Карлович. С радостью послушаю. Никогда не думал, что вы так интересно рассказываете… Тем более о женщинах. А женщины — это и моя любимая тема.
— О женщинах я могу рассказывать часами, — с удовольствием ответил Чудловский. — Сколько я их видел на своем веку! Всю свою жизнь только и делал, что раздевал и одевал их. И каких только женщин, Сидалковский! Какие дамы бывали в моем гардеробе! Теперь, мне кажется, таких нет.
— Все потерянное — прекрасное, как воспоминания и потерянный лотерейный билет, — мечтательно сказал Сидалковский.
— Надевал я женщин и ученых, и знаменитых футболистов, и доцентов. А скольких я артисток видел: балерин, певиц, кинозвезд! Всех не перечислить… Какие у них были шейки, плечи, декольте, бюсты, грации… Поверьте, Сидалковский, Чудловский в этом имеет вкус.
Сидалковский не перебивал его. Он, казалось, думал о своем, и перед его глазами проплывали собственные картины, воспоминания.
— Так, может, такая болезнь, — доносилось до Евграфа, — но я и теперь просиживаю по вечерам перед зеркалом. В форме, при всех регалиях. И любуюсь сам собой. Только тот ваш сумасшедший мешает. Говорит, папа… Как он меня этим «папу» раздражает! Говорит, отец, у вас китель не генеральский. Неужели в Одессе надули? Там могут! Может, вы бы посмотрели, Сидалковский?
— А откуда у вас золотые монеты? — Евграф уклонился от прямого ответа.
— Это тоже очень интересная история. Вы, наверное, слышали о знаменитой «шахине» из ресторана «Столичный»? На сэкономленных порциях она стала за несколько лет миллионершей. Скупала сервизы, золото, магнитофоны, хрусталь, золотые часы, бриллианты. Один такой бриллиант носил на золотом ошейнике даже ее пес по кличке Цезарь. Так вот именно в тот день, когда она «засыпалась», к нам в ресторан приехал один из ее помощников. Он пообедал и, одеваясь, вдруг заподозрил, что за ним следят. Он всегда был щедр на чаевые, но на этот раз его щедрость достигла апогея. Вы видите, Сидалковский, какая у меня рука? Все эти монеты, которые он мне высыпал, едва уместились в моей ладони. Я не придал этому никакого значения, полагал, медяки. Все же было так обычно и естественно. И только вечером, когда я начал подсчитывать свою дневную прибыль, едва не потерял сознание: мой карман был набит золотом! То золото я сдал государству. Мне оплатили деньгами, и впоследствии я купил за них ту моторную лодку, которая стоит во дворе. Вы не поверите, Сидалковский, но та десятка, которую я вам подарил, была последняя.
Чудловский умолк и, разминая ноги, подошел к окну, чтобы приоткрыть его. На дворе, как и утром, снова стало ясно и солнечно.
— А что значит эта карта, Филарет Карлович? — спросил Сидалковский.
— Карта? — переспросил Филарет Карлович, поворачиваясь лицом к Сидалковскому. — Я не знаю, как вам проще объяснить… Все это тоже бутафория. Детская игра на старости лет. Переезжая в этот дом, я неожиданно наткнулся на кусок пергамента. Тогда уже во дворе стояли эти сфинксы, эти столбы на крыльце (о таком дворе и крыльце мечтала Тереза), и я уже в эти сфинксы сбрасывал пятаки. Вот и пришла мне в голову идея. Все мы в молодости снили сокровищами, и я перерисовал эту карту из книги «Остров сокровищ», а буквы поставил свои. Я до того, как стать швейцаром, тоже был моряком, Сидалковским. Но дальше Херсона и Одессы не заплывал. Теперь вы меня поняли?
Сидалковский снова уклонился от прямого ответа.
— И последний вопрос, Филарет Карлович… Я уже почувствовал, что ваши рассказы как этикетки на винах: наклейки замечательные, а вкус не тот.
— Что поделаете? Я старался украсить свою жизнь. Хотел его сделать немного таинственным. Зося всю жизнь так жила. А пришли вы, привели этого сумасшедшего — и все разбили, как, может, и не дорогую, но очень красивую вазу…
— Итак, последний вопрос, Филарет Карлович. Где взялись эти медяки в сфинксах? Вы что, обокрали в молодости кассы киевского метрополитена?
— Вы меня обижаете, Сидалковский. Вы снова входите в свою роль. Я думал, что мое честное признание немного изменит вас. Вы ведь не такой, каким себя представляете!
— Сдаюсь, Филарет Карлович. Сдаюсь на милость богам и победителям.
— Запомните, Чудловский никогда не воровал. А только брал чаевые.
— Пятаками? — вырвалось у Сидалковского.
— Давали и серебряными, но я менял на пятаках. Не воровал, а менял в кассах метро…
— Почему вы не пустили их в обращение: не сдали в магазин или не обменяли на купюры?
— Я стеснялся. Мне этого не позволял совершить мою честь. Я ведь не нищий. А чаевые, так я извиняюсь, мне давали за работу. Я умел
