Он был такой горячий, словно не появился десять минут назад из ледяного холода, а выбрался прямо из печки. Он был горячий, тяжелый, нетерпеливый, стремительный, неудержимый – правда, она и не пыталась его удержать. Ей было так хорошо под живой тяжестью его тела, от которой жалобно скрипела и чуть не до полу прогибалась кровать, что она не хотела больше ничего.
Но он-то хотел! Сама себе не веря, Полина все-таки чувствовала, как сильно он ее хочет, как весь он даже не отдается желанию, а превращается в это желание, от которого и раскалено его огромное тело. Ей казалось, что к нему, должно быть, так же невозможно прикоснуться, как к дверце топящейся печки, но она прикасалась, всей собою прикасалась, и это было так хорошо, что она боялась некстати засмеяться. Слезы мгновенно высохли у нее на щеках. Да и как они могли не высохнуть от такого жара?
Раньше, когда она представляла себя рядом с Георгием, просто представляла, как идет с ним рядом по улице, ей становилось немножко смешно, потому что очень уж они были… разного роста. А теперь вдруг оказалось, что это совершенно неважно. Полина чувствовала, что все ее тело как будто сделано специально для него – точно, ровно, словно отлито по форме. Как такое могло быть, непонятно, но было же!
Она не понимала даже, хочет ли его еще больше. Ей казалось, желание ее уже удовлетворено тем, что он обнимает ее, приподнимает за плечи, чтобы поцеловать… Тем, что сверху, над собою, она видит только его – как золотое небо.
Он был такой красивый – отсюда, снизу, из-под его ходуном над нею ходящей груди, в неярком свете лампы; Полина никогда не думала, что он такой! Что-то дышало во всем его лице, что-то такое живое и сильное, от чего каждая черта его лица приобретала неназываемый, ослепительный смысл.
И она не понимала, как же успевает любоваться всем этим – живыми чертами его лица, загорелыми, словно калеными, плечами… Не понимала, потому что уже чувствовала его внутри себя – он уже заполнял ее всю, это было так сильно, так почти больно, что ни о чем думать было невозможно, да она и не думала, это нельзя было назвать мыслями – то, что с нею происходило. И при этом она видела его всего, и от того, что было у нее перед глазами, ей было даже лучше, чем от того, что было в ее теле.
Да она и не успела понять, что происходит в ее теле. Почти сразу же, как только она почувствовала его внутри себя, Георгий застонал, вздрогнул и забился над нею, и так забился, что ей даже страшно стало. Она не думала, что такой стон и такие судороги могут означать наслаждение; ей казалось, только боль.
Это длилось так долго – судороги, биенье, стон, – что она обняла Георгия за шею, стала целовать его намертво стиснутые губы, словно пытаясь успокоить. Наконец губы разжались, он тяжело выдохнул и замер. Полина почувствовала, что весь он становится тяжелее, и чуть сама не вскрикнула: ей показалось, что еще мгновенье – и он раздавит ее. Но он приподнялся на локтях и лег на спину.
Глаза у Георгия были закрыты, грудь прерывисто вздымалась. Прижавшись виском к его плечу, Полина чувствовала себя так, как только однажды, на Казантипе, когда в шторм, сама того не заметив, заплыла далеко в море, а потом не знала, как вернуться обратно к берегу, и долго качалась на тяжелых волнах.
Но сейчас ей никуда не хотелось возвращаться. Она лежала у Георгия на плече и слушала, как он дышит и как бьется его сердце.
Он открыл глаза, посмотрел на нее; взгляд у него был виноватый.
– Не обижайся, Полин, – шепнул он, целуя ее в макушку. – Сам не пойму, как это я так… Испугал я тебя?
Ей стало так смешно, что она фыркнула прямо ему в плечо.
– Страшное дело, – кивнула она, заглядывая в его смущенные глаза. – Я теперь и спать, наверное, от страха не смогу.
– Ну что ты смеешься? – Георгий тоже улыбнулся. – Слова не сказал, набросился, как… Но я, понимаешь, так себя завел, что думал, изнутри меня разорвет, – тем же виноватым тоном объяснил он. – Мне почему-то все время казалось, что с тобой случилось что-то. Черт его знает, что это на меня нашло, но я ничего с собой поделать не мог, в самолете сидеть даже не мог, туда-сюда ходил всю дорогу, как припадочный, а потом тебя увидел – и… Ну, вот оно так и получилось. Выплеснулось все. Не обижайся, а? Я больше не буду, – пообещал он.
– Нет, ты уж давай будь, – засмеялась Полина. – А то, когда тебя нету… ничего тогда и нету.
– Тебе же холодно, – вдруг заметил он. – Приподнимись-ка, я одеяло сниму с кровати, укроемся.
– Не надо одеяло. Ты такой горячий, что с тобой просто так можно лежать. И разве холодно?
– Холодно, – кивнул Георгий. – А ты не чувствуешь?
– Не-а, – покачала головой Полина. – И почему же холодно? Я вроде топила…
– Ты вьюшку не закрыла, – улыбнулся он. – Видишь, она сверху в печке торчит? Весь жар в трубу выскочил.
– А говоришь, темнеть мне не надо! – расстроенно сказала она. – Что ни сделаю, то одна сплошная дурость!
– Это лучше, чем раньше времени закрыть, – возразил он. – Угорела бы, что б я тогда делал?
– Я же говорю, вечно из двух дуростей выбираю, – кивнула Полина. – Надо тебе это?
– Надо, надо, – засмеялся Георгий. – Тебя мне надо и все твои дурости в придачу. Не вставай, я сейчас опять лягу, даже одеваться не буду, – сказал он, заметив, что она поднимается с кровати вслед за ним. – Растоплю только.
Он все-таки надел джинсы – наверное, стеснялся ходить при ней голый. А ей было жалко, что он стесняется, потому что ужасно нравилось смотреть на него, голого. Впрочем, и так было хорошо – мускулы перекатывались у него на спине, с едва заметной, но вместе с тем явственной мощью двигались на плечах, когда он складывал в печь дрова, присев рядом на корточки… А когда он снова поднялся во весь рост, то задел лбом лампу, которая свисала с потолка на медных цепочках.
Лампа закачалась. Полина засмеялась.
– Просто тут потолки низкие, – сказал Георгий, потирая лоб. – Ты чего смеешься?
– Нравится мне на тебя смотреть, – объяснила она.
– Разве что смотреть! – хмыкнул он. – Ничего, может, тебе потом еще что-нибудь со мной делать понравится.
– Мне и так… – начала было она, но Георгий уже сел на край кровати, наклонился над нею и закрыл ей рот губами.
– «И так» – это ерунда, – шепнул он потом. – Мне-то с тобой совсем хорошо, всему хорошо. Ты не обижайся, я не всегда такой буду… торопливый.
– Я не обижаюсь. – Полина поцеловала его в подбородок, потому что выше не дотянулась. – Ты, Егорушка… Тебе нехорошо, когда я тебя так называю? – спросила она, заметив, что он вздрогнул.
– Мне очень хорошо, когда… ты меня так называешь, – помедлив, ответил он.
– Ты такой родной, – сказала Полина. – Просто ужас, какой ты родной. Мы с тобой месяц всего знакомы. Как же это получилось, а?
