своем дневнике 25 августа Альфред Розенберг. Это прошение одной революции, поданное на имя вождя другой, победа над которой заявлялась в качестве неизменного идеала в ходе двадцатилетней борьбы против нее. " Как мы можем говорить о спасении и формировании Европы, если мы вынуждены просить о помощи ее разрушителей?" Все же Розенберг хотел возложить главную ответственность на Риббентропа, которого даже объявил "преступником", поскольку тот не имеет других политических мотивов, кроме ненависти к Англии.'" И не следовало и Гитлеру, если он хотел быть верным самому себе, принять со своей стороны какое-либо иное решение о мировой революционной войне, когда он отдавал Сталину Финляндию и прибалтийские государства, восточную часть Польши и Бессарабию?
На это в любом случае указывает "всепримечательнейшее высказывание", которое он сделал. Согласно сообщению Карла Й. Буркхардта, комиссара Лиги Наций в Данциге, 11 августа во время переговоров в Обер-зальцбурге Гитлер заявил: "Все, что я предпринимаю, направлено против России; если Запад настолько глуп и слеп, чтобы не понять этого, я вынужден буду договориться с русскими, чтобы разбить Запад, и затем после его поражения обратиться своими объединенными силами против Советского Союза. Мне нужна Украина, чтобы мы никогда не смогли испытать такого истощения, как в последней войне". Но даже это высказывание скорее указывало на поборника политики жизненного пространства, чем на революционного антикоммуниста, который аппелирует к свободной воле порабощенных народов и жаждет освободить мир от кошмара беспрецедентного террористического господства. Насколько живучи были в Гитлере подспудно все его старые заботы и страхи, несмотря на его политику силы и нерушимую волю к победе, доказывало следующее высказывание в беседе с румынским министром иностранных дел: "И к чему все эти несусветные убийства? В конце концов все мы, победители и побежденные, окажемся погребенными под развалинами, и только одному это пойдет на пользу – тому, кто там, в Москве".
Между тем за решающие 10 дней он еще раз показал миру лицо обычного ревизиониста, борца с несправедливостью Версальского договора. И теперь Сталин шел на чудовищный риск. Непосредственная цель пакта состояла для Гитлера в том, чтобы удержать западные государства от принятия решительных мер в пользу Польши. Если ему это удавалось, то Сталин напрасно заключил пакт, ибо он в одиночку противостоял могучей силе Гитлера. Положение Польши было безнадежным. Очень многое говорило о правильности пророчества Гитлера, что Британская империя ни в коем случае не переживет войну. Так, он потребовал все-таки только Данциг и "коридор" и даже предложил в своих последних и ставших широко известными общественности предложениях провести в "коридоре" референдум, результаты которого для Германии вряд ли выглядели бы положительно. Он уверял Хендерсона со всей субъективной искренностью, что желает дружбы с Британией больше, чем всего другого в мире и даже готов предоставить гарантию для Британской империи. 26 августа он отменил уже отданный ранее приказ о нападении, хотя и очевидно потерял от этого престиж у военных, так что его решительный противник среди офицеров высшего ранга, полковник Абвера Ганс Остер, предсказал скорый конец Гитлера. Все, что он предпринимал в эти дни во внешней политике, отличало благоразумие и сдержанность. Со стороны его противников последовали ложные оценки ситуации: Йозеф Липский ожидал восстаний в Германии и марша польских дивизий на Берлин; Чемберлен явно не воспринимал всерьез представление о закате Британской империи. Однако все высказывания и действия Гитлера оценивались сквозь призму "мюнхенского" и "пражского" прецедентов, и Бек, как и Чемберлен, следовали общественному мнению своих стран, которое не потерпело бы уступок, сделанных в последний час. Понятие чести вступило в свои права, и оно стало проломом в скале, который сделала лавина. Молотову снова пришлось перенести ратификацию пакта на один день раньше – на 31 августа.
Утром 1 сентября немецкие войска перешли с запада, севера и юга польские границы, и Гитлер выступил перед рейхстагом с речью, которая скорее напоминала припадок невротика, чем спокойную уверенность убежденного в своей правоте человека: "с 5.45. теперь идет перестрелка. И с этого момента за каждую бомбу будет воздаваться бомбами же ‹…› Одного слова я никогда не знал, и оно таково: капитуляция ‹…› Но окружающий мир я бы хотел заверить: ноябрь 1918-го больше никогда не повторится в немецкой истории!" " Гитлер не нашел слов, которые так же взволновали бы души и запечатлелись бы в них, как слова Вильгельма II в 1914 году: "Я больше не знаю никаких партий, я знаю только немцев". Радостно взволнованные массы уже не заполняли улицы, как в 1914 году; подавленная и душная атмосфера воцарилась в Германии. Два долгих дня чаша весов, казалось, все никак не могла склониться в пользу великой войны, и Муссолини сделал последнюю посредническую попытку. Однако поскольку Гитлер не желал, да и не мог внять требованию союзников и отвести свои повсеместно победоносные войска обратно к границам Рейха, 3 сентября английский и французский послы передали ноты об объявлении войны. Гитлер пал жертвой ложной оценки, и Сталин верно предсказал, что западные государства не поддадутся еще раз, а Гитлер не сможет противостоять соблазну выхода линии Нарва-Вайхсель-Сан. Сталин совершил нечто большее, чем Ленин: он не только спровоцировал борьбу капиталистических держав друг с другом, но еще и впутал их в войну между собой, которая после ожидаемого взаимного истощения должна была сделать его победителем и над теми, и над другими.
Гитлер потерял нечто намного большее, чем хорошо продуманную стратегию. Его внутриполитический рецепт победы, как и рецепт Муссолини, состоял в том, чтобы уничтожить врага при помощи консервативных союзников, а затем обессилить этих союзников. Во внешней политике он должен был придерживаться того же правила, если хотел добиться успеха. Однако революционный враг казался потенциальным союзникам уже не столь грозным после великой чистки, каким он представлялся в 1933 году Папену и Гутенбергу из-за 100 коммунистических мандатов в рейхстаге, и внутреннее согласие было уже не столь крепким, поскольку для Чемберлена и Галифакса антикоммунизм не был тесно связан с антисемитизмом. Итак, ради ничтожной выгоды Гитлер заключил союз со своим врагом и напал на своих друзей. Если бы ему не представился неожиданный выход, то он проиграл бы войну уже с первым выстрелом.
3 сентября Гитлер направил воззвание к НСНРП, в котором он возлагал ответственность за начало войны на "нашего еврейско-демократического мирового врага" и охарактеризовал этого врага как "капиталистического разжигателя войны Англии и ее сателлитов". " Однако он не только заключил союз со своим врагом, но и перенял язык этого врага. Как же теперь он должен был правдоподобно говорить о "большевистском мировом
