враге" или даже о "еврейском большевизме"?
Конечно, мировую войну Гитлер пока не вел. Нападением на Польшу он развязал европейскую войну, и она должна была даже казаться в некотором роде полувойной. Прологом мировой войны она стала бы в том случае, если бы Гитлер связал себя со Сталиным на веки вечные или если бы он попытался свергнуть его. Хотя элементарных предпосылок для взаимопонимания с консервативными силами или истеблишментом больше не было. То, что Соединенные Штаты, которые в это время еще были связаны законодательством о нейтралитете, будут в том ли ином случае держаться в стороне, было в высшей степени невероятным.
Два события совершенно особого свойства указывали, правда, на то, что эта война зашла дальше, чем нормальная война, какая, например, велась в 1870-1871 гг. между частью европейских держав.
1 сентября Гитлер приказал датировать распоряжение, которым рейхсляйтеру Боулеру и доктору медицину Брандту предоставлялись следующие полномочия: " Расширять права особо уполномоченных врачей настолько, чтобы неизлечимым по человеческим понятиям больным в случае критического суждения о состоянии их болезни гарантировать милосердную смерть". Это могло выглядеть так, как если бы Гитлер хотел намеренно и категорически заявить, что с началом войны наступила новая эпоха, когда национал-социализм освобождается от всех оков, которые накладывало на него состояние мира, чтобы ускорить оздоровление народа, требуемое его идеологией. Только с началом войны, таким образом, национал-социализм достиг своей специфической и в любом случае биологической деструктивной сущности, в то время как большевизм с первых шагов своего господства выдавал свою волю к социальному уничтожению за борьбу за мир.
5 сентября "Times" опубликовала текст открытого письма, которое доктор Хаим Вейцман, председатель "Еврейского Палестинского агентства", направил британскому премьер-министру. В нем Вейцман подтвердил уже сделанное 1 сентября заявление, что евреи стоят на стороне Великобритании и будут бороться на стороне демократии. Определенно, "Еврейское Палестинское агентство" не было правительством некоего государства, но оно ни в коем случае не было и обычной частной организацией. И если кто-либо в мире и мог говорить от имени всех евреев, а не только евреев Палестины, то это был Хаим Вейцман, который в 1917 году был на переговорах партнером лорда Бальфура и долгие годы стоял во главе сионистской мировой организации. Поэтому нельзя считать ошибочными ab ovo разговоры о "объявлении евреями войны Гитлеру". И Вейцман только высказал то, что должен был чувствовать так же хорошо, как и всякий еврей во всем мире. Гитлер объявил ранее войну евреям намного раньше, и не только как партийный политик, но позже и как государственный деятель, 30 января 1939 года. Это объявление евреями войны было ответом, и совершенно справедливым ответом. Однако оно не было quantile negligeable, и не уместно замалчивать его, как это происходит почти во всех изложениях событий. Гитлер превратил в смертельного врага некую группу людей, которая далеко не была столь могущественной, как он вновь и вновь пытался представить, но которая, несомненно, обладала большим влиянием в Англии и Америке. Являлся ли выпад Вейцмана столь же неразумным или, наоборот, слишком заумным, так как, возможно, он спровоцировал интернирование немецких евреев и вместе с тем их защиту по аналогии с нелегким, но гарантированным существованием немецких граждан во Франции и Англии, должно остаться открытым вопросом. Абсолютно исключена, однако, возможность, чтобы в заявлении Вейцмана даже самым отдаленным образом отсвечивала связь с биологическим указом от 1 сентября, который был ему неизвестен. Что войну 1939 года фундаментально отличал от Первой мировой войны не только гитлеровско-сталинский пакт, но и его, Вейцмана, заявление, Вейцман мог знать; насколько, однако, они будут отличаться, в сентябре 1939 года еще для него невозможно было представить, так же как и для Гиммлера и Гейдриха, которые уже намеревались со всей жестокостью вести в Польше "народную борьбу".
9. Хрупкий союз – триумфы, выгоды, противоречия
Неожиданности наступили немедленно, но выхода из них как такового не появилось. В течение нескольких дней посредством концентрированного нападения национал-социалистское индустриальное государство нанесло решительное поражение армии националистического аграрного государства, не в последнюю очередь благодаря быстро достигнутому превосходству в воздухе, и уже 8 сентября танковый корпус генерала Хопнера оказался на подступах к Варшаве. Последовали "поздравления и приветствия", которые Молотов в эти дни направил имперскому правительству. Вряд ли от чистого сердца: Советское правительство явно находилось в глубоком замешательстве, когда из Берлина ему было предложено сделать, со своей стороны, шаг к оккупации предусмотренной зоны влияния. Только 17 сентября, когда основная часть польского войска была уничтожена в крупном сражении при Вайхзельбогене, Красная Армия вторглась на территорию Восточной Польши, чтобы прийти на помощь "родным по крови украинцам и белорусам". 2 Но мир больше не мог сомневаться в том, что пакт о ненападении фактически являлся пактом разделения, и дух договоров с Польшей (конечно, не их буквальный текст) должен бы был побудить западные державы объявить Советскому Союзу войну так же, как и Германии. Если в отношении первых сообщений еще могли возникнуть какие-то сомнения, то 31 октября они были полностью устранены речью Молотова, в которой нарком очень напирал на дружественные отношения с Германией и с гордостью подчеркивал, что "два удара, быстро нанесенных сначала германским Вермахтом, а затем Красной Армией" ничего более не оставили от этого "уродливого продукта Версальского договора".
Однако западные державы никак не проявили какой либо активности на своих фронтах против Германии, и началась та странная война -"псевдовойна" («сидячая" "как бы" война – "Sitzkrieg" или "phony war"), которая должна была продолжаться до мая следующего года. Однако 28 сентября, время второго посещения Риббентропом Москвы, Германия и Советский Союз заключили "Договор о границах и дружбе", который сопровождался множеством секретных или конфиденциальных дополнительных протоколов. Тем самым было решено, в соответствии с инициативой Сталина, что польское государство не должно существовать и что исключительно Германия и Советский Союз выполняют задачу обеспечения "соответствующего их народному своеобразию мирного существования" проживающим в бывшей Польше народным слоям. * Таким образом, Советский Союз также приспосабливался к языку союзного с ним врага. Было предпринято существенное изменение Секретного дополнительного протокола от 23 августа посредством внесения в него решения, что Литва вплоть до оконечности Мариамполя подпадет под сферу интересов Советского Союза, в то время как Германия вступит во владение массой этнографической Польши, так что с некоторыми отклонениями (исключениями) "Линия Керзона" 1920 года образовала западную границу Советского Союза. Речь шла об изменении чрезвычайной важности, поскольку оно загородило немцам сам вид на балтийские страны и, с другой стороны, возложило на них
