с Советским Союзом была сильнейшим из аргументов. Еще никогда Германия не была так далека от лучших своих традиций и не близка большевизму, как после шести лет существования режима Гитлера, отмечалось в записке, автором которой являлся представитель министерства иностранных дел при главнокомандовании сухопутных войск, Хассо фон Этцдорф. Этот режим способствовал тому, что 20 млн. человек попали под власть большевизма, и тяжелый ущерб перспективам и возможностям германской ревизионистской политики нанес бессмысленный и ненужный "поход на Градчин". Только после свержения гитлеровского режима станет возможной та "умеренность в успехе" по примеру Бисмарка, которая только и может сохранить Германию в ее этнографических границах, равно как и в ее легитимном влиянии в Центральной Европе и одновременно соответствовать элементарнейшему интересу западных держав, а именно интересу в недопущении дальнейшего распространения большевизма в Европе. " В действительности были установлены контакты с английским правительством, которые производили многообещающее впечатление, и долгое время ситуация выглядела так, будто генерал-полковник фон Браухич, Главнокомандующий сухопутных войск, станет во главе заговора. Наряду с альтернативой военного союза "молодых систем" против отживших свое народов Запада выступила и другая – альтернатива великого Согласия между культурными государствами Европы после успешного завершения ревизии Версальского в смысле права на самоопределение, альтернатива, в рамках которой Гитлер и его партия представляли собой временно необходимый инструмент. И даже Советскому Союзу не приходилось опасаться такого Согласия в той же степени, что и возможного заключения мира между Гитлером и западными державами, которому он, казалось, способствовал в проведении своей собственной позицией.
Но не должен ли был и Бисмарк развязать войну против Австрии, прежде явив умеренность в Никольсбурге? Был ли Гитлер всего лишь политиком среди других политиков, которого можно было бы свергнуть, не рискуя вызвать особое возмущение его партии? Действительно ли Англия и Франция боролись только против наглой заносчивости, желавшей "завладеть миром при помощи насилия", и не сражались ли они против Германии как гегемона Центральной Европы, как это охарактеризовал Этцдорф? Вряд ли это были просто случайности, воспрепятствовавшие осуществлению второй, мирной альтернативы.
Гитлер, вероятно, был прав, когда в своей речи перед главнокомандующими 23 ноября 1939 года заявил, что-де шансы на победу над Францией сегодня намного выше, чем к началу наступления Людендорфа в 1918 году, и все вместе означает не отдельную акцию, а завершение мировой войны. Если вспомнить о бесчисленных предсказаниях 1918-1919 гг., в том числе предсказаниях Розы Люксембург, что мир, заключенный посредством насилия – будь оно направлен против России или против Германии – станет лишь перемирием, заключающим в себе зачатки новой войны подобно тому, как зерно несет в себе будущее растение. И слушатели вынуждены были действительно задаться вопросом, не является ли Гитлер в своей необузданной воле к победе действительно воплощением воли истории и духа немецкого народа, каким бы большим ни было всегда стремление к миру среди немцев и особенно среди французов. Одновременно генералы не могли не испытывать чувства ужаса перед этим воплощением духа народного и воли истории, услышав от Гитлера следующее: "Меня упрекают: борьба и вновь борьба. Я вижу в борьбе судьбу всех существ ‹…› Это вечная проблема, соотнести численность немцев с занимаемой ими землей ‹…› Никакое заумное мудрствование здесь не поможет, решение придет только с мечом ‹…› Сегодня мы можем говорить о расовой борьбе. Сегодня мы боремся за нефтяные месторождения, резину, сокровища земли и т.д. ‹…› Я хочу уничтожить врага ‹…› Я устою или паду в этой борьбе. Я не переживу поражение моего народа. На внешнем фронте никакой капитуляции, на внутреннем – никакой революции". Здесь был человек, который был готов поставить на карту все, и который, казалось, ничего не знал, кроме абсолютной победы или тотального уничтожения. Как можно было ожидать от него умеренности в победе?
И не означала ли воля к такой победе уже поражение в соперничестве с марксизмом? А именно Гитлер рассуждал абсолютно так, как действовали, согласно тезису марксизма, капиталистические государства в своей борьбе за богатства мира. И опять-таки можно ли было не распознать в нем полумарксиста, когда в эти месяцы он особенно часто нападал на "еврейско-капиталистический мир", денежных магнатов, "еврейских и нееврейских международных банкиров и финансовых баронов"? Не был ли его лучший социализм, "социальная народная общность Германии" с его социальными заботами и устранением классовых различий 21, основан, по его собственным словам, лишь на завоевании жизненного пространства, поскольку всякая концентрация масс на тесных и ориентированных на экспорт территориях должно была породить коммунизм? Не было ли "решение разума", которое он рекомендовал англичанам, поскольку иначе раньше или позже вступит в силу "решение безумия"22, а именно большевизм (а именно так его, несомненно, должны были понимать), -не было ли оно даже в особо высокой степени неразумным?
И, таким образом, Гитлер лишь казался разумным и сдержанным, когда он, посредством собственной военной операции, исполненной почти невероятной отваги, привел к краху запланированную норвежскую операцию англичан, которая должна была отрезать его от необходимого ему сырья, и затем, в беспримерном победном шествии между 10 и 23 июня принудил Францию к капитуляции. "Предложение мира", которое он 19 июля сделал англичанам в своей речи в рейхстаге, казалось столь неопределенным и было, с одной стороны, столь наполненным триумфализмо-ми, а с другой, сопровождалось столь жесткой полемикой, что его, пожалуй, принял бы только Освальд Мосли, которого хотя и прочили в премьер-министры вплоть до принятия им фашизма, но который теперь сидел в тюрьме. Во главе Англии все же стал не лорд Лотиан, который, пожалуй, согласился бы на переговоры, а Уинстон Черчилль, и в этом заключался один из примечательнейших парадоксов этой войны. Черчилль был не только убежденнейшим из всех антибольшевиков Англии, но и в его своеобразном отношении к войне из всех англичан только он мог быть сравнен с Гитлером. Однако теперь он желал освободить мир от темного "гитлеровского проклятия"23 с той же силой убеждения, с какой до этого хотел освободить его от большевизма, и он говорил о гестапо в тех же выражениях, в которых он ранее говорил о ЧК. Он между тем не только перешел от антибольшевизма к антитоталитаризму, но и усвоил одновременно старую английскую концепцию европейского равновесия и боролся против немцев так же жестко, как и против наци. Насколько беспощадную борьбу он предполагал вести, стало ясно сразу после перемирия, когда не медля он приказал уничтожить основную часть тогда еще союзнического французского флота в Мерс-эль-Кибире, поскольку его возможный переход на сторону немцев нес в себе "смертельную опасность". и И тем самым, можно добавить, могла
