захотели целиком вытеснить государство посредством общества, но общества, которое бы состояло из бесчисленного количества коммун, фаланстер или "деревень единства и кооперации", где люди вели бы жизнь, свободную от всяких национальных ограничений, от разделения труда, от религиозных суеверий, причем каждая из маленьких общин представляла бы собой самодостаточный и обозримый космос. Бросается в глаза, что это представление является как раз противоположным тому, что уже вскоре после 1800 года будет названо "индустриальной революцией": возникновение чрезвычайно динамичной и подвижной системы экономических отношений, которая заключала в себе высокую степень риска и неуверенности для каждого в ней участвующего, но которая открывала неслыханные шансы на успех и, со своей стороны, была намного больше связана с организацией, чем то, что традиционно называлось трудом, – а именно, возникающая система мирового рыночного хозяйства, обозначаемая зачастую как система конкуренции, а позже – как система капиталистического способа производства. Это новое явление и связанные с ним реалии дохода и процента, а также различия между предпринимателем и рабочим, являлись главной отличительной чертой поднимающегося рабочего движения, а не только коммунального социализма. С другой стороны, однако, это рабочее движение, постепенно образовывавшееся из ремесленников и стекающего в индустриальные города крестьянского населения, было все же само по себе новым элементом, – точно так же как Фурье с Оуэном явно ориентировались на некую садовую идиллию, точно так же как были современными в ту эпоху их притязания на звание представителей "социальной науки" и их безоговорочное приятие техники, поскольку она может быть полезной рабочим в фаланстерах для облегчения их труда. Другими мыслителями был четко распознан регрессивный, ориентированный в прошлое аспект коммунального социализма, и они заменили его идеей государственного социализма, экстраполировавшего другие отличительные черты индустриальной революции и возвысившего логическую законченность до постулата: на место "анархии производства" должна была заступить плановая экономика, при которой государство как единственный предприниматель должно заботиться о благе каждого из своих граждан. Наряду с конкуренцией, здесь также устранялись всякие возможности индивидуального дохода и получения ренты, так что распределять и регулировать работу должно было общество. Вместе с тем нельзя было обойтись без таких понятий, как разделение труда и орган власти, а существование правящей партии более не казалось немыслимым. Однако государственному социализму также близка мысль, нацеленная на прямо противоположное, а именно, на устранение источника конфликта между государствами, равно как и между индивидуумами, причем в качестве источников этих конфликтов выступали частная собственность индивидуумов или групп, существование вооруженных и карательных учреждений внутри противоборствующих государств, жажда наживы, подчинение индивидов вещным непреложностям, ограничивающим их счастье. Итак, государственный социализм, равно как и коммунальный социализм, был связан с исконным понятием натурального состояния, в котором, согласно учениям античных философов и христианских отцов церкви, все эти признаки уже присутствовали, пока не оказались разрушены грехопадением или вторжением алчности. Однако ни один из приверженцев теории государственного социализма, ни Луи Бланки, ни Константин Пёккер, не был способен убедительным образом показать, что государство как единственный агент предпринимательства не будет располагать частной собственностью; а у противников социалистов, и даже у них самих, очень скоро стали появляться подозрения, что желаемое уничтожение всякой власти может привести к невиданной доселе концентрации власти. Так, возникновение рабочего движения являлось величайшей исторической необходимостью, поскольку оно было непосредственно связано с самым революционным процессом новейшей европейской истории, с промышленной революцией; однако ход его дальнейшего развития уже не обнаруживал той же степени необходимости – рабочее движение могло ограничиваться попытками завоевать как можно лучшие условия для своих приверженцев в рамках системы, которой оно обязано было своим возникновением, как это делали с момента своего возникновения английские "Trade Unions"; оно могло превратиться в авангард совершенно другой системы, чьи фундаментальные черты были ориентированы на архаические представления, вместе с тем будучи обращенными в вероятное будущее; оно могло, в конце концов, на практике или даже в теории избавиться от идеи человечества – от идеи, с которой оно так тесно было связано в своих истоках, и тем самым превратиться в государственный социализм совсем другого толка. Следовало предположить, что эти тенденции возникали параллельно и должны были соперничать друг с другом, хотя при этом и не появлялось однозначных разграничительных линий. В любом случае, рабочее движение как таковое и в своих различных направлениях должно было сыграть значительную роль в дальнейшем развитии, когда оно начертало на своих знаменах требование всеобщего избирательного права, которое представлялось для этого столетия победоносным лозунгом. Однако не должны ли были внутри рабочего движения возникать новые дифференциации, коль скоро различные государства слишком по-разному относились ко всеобщему избирательному праву, коль скоро следовало различать страны с абсолютистскими, полуабсолютстскими, а также либерально-демократическими режимами?
Здесь не место останавливаться на том, в какой степени марксизм представлял собой синтез, с одной стороны, реформистской, нацеленной на терпение и в любом случае поддерживающей капитализм в непосредственном настоящем и космополитической естественно-правовой и, с другой стороны, государственно-социалистической тенденций в рабочем движении и все же продолжал и дальше носить в себе противоречия. Однако уже скорое будущее являет, что самые решительные враги государства и авторитарности среди социалистов, анархисты бакунинской линии, с самого начала рассматривали марксизм как формообразование авторитарного и в тенденции диктаторского государственного социализма. Причем едва ли кто-либо из марксистов всерьез воспринял бакунинскую критику или хотя бы обеспокоился амбивалентностью того факта, что, когда Второй Интернационал – объединение марксистских партий – в 1890 году провозгласил 1 мая праздником всех трудящихся, он вместе с тем выдвинул притязание на то, чтобы в ближайшем будущем освободить трудящееся человечество от оков власти капитала и империализма.
Даже убежденнейшие марксисты оказались не в состоянии своевременно опознать, какие упреждающие различения следовало предпринять в "армии мирового пролетариата", когда в ворота Интернационала постучались социал-демократические партии из области Российской Империи. Основанная в 1884 году "Социал-демократическая партия Королевства Польского и Литовского", руководимая Розой Люксембург, Лео Иогихе-сом и Феликсом Дзержинским, решительно отклонила требование национального самоопределения, поскольку считала прогрессивным российское великое экономическое пространство и потому принимала за должное ведение борьбы именно в этих рамках; "Польская социалистическая партия" во главе с Юзефом Пилсудским, напротив, видела в достижении независимости Польши необходимое первичное свершение, поскольку национальная свобода понималась ею в качестве предпосылки социального освобождения. Представители обеих конкурирующих рабочих партий, которые так по-разному воспринимали соотношение между национальным и социальным элементом, равно как и между экономическим и политическим фактором, и которыми руководили отпрыски мелкопоместных дворян или буржуазии, нападали друг на друга на конгрессах Интернационала в высшей степени враждебно. Рабочая партия в самой России также не была свободна от подобных разногласий, так как
