проливах. Дополнительно требовалось внесения той коррективы, что в качестве центрального пункта его претензий признавались территории южнее Батума и Баку в общем направлении Персидского залива, то есть он потребовал господства над нефтяными промыслами Ближнего Востока. Гитлер не удостоил это послание ответом и велел приступить к окончательной разработке плана операции "Барбаросса", который предполагал разбить Советский Союз молниеносным ударом. Нелегко понять, почему Сталин и Молотов не усмотрели истинной подоплеки того, что их оставили без ответа, а именно провозглашения ориентации на военную альтернативу, однако так или иначе Советский Союз с величайшим напряжением готовился к войне, и, судя по всему, его руководители ожидали, что Гитлер сделает им в конце концов ультимативное предложение о начале переговоров.
Если бы решение Гитлера имело отношение лишь к имперской политике, то можно было бы определенно ожидать последней попытки такого рода. Однако Гитлера можно было сравнить с растением, которое имеет корни различной длины. Один лишь силовой расчет, который мог бы предпринять любой государственный деятель на его месте, так же неглубоко уходил своими корнями в землю, как и мотив ревизионистской политики. Глубоких же слоев достиг тот корень, который побудил его сказать Муссолини, что он хочет поселить южных тирольцев в прекрасной области, которой он еще не имел, но наверняка получит, одновременно представив Сталина как "абсолютного автократа" (и, тем самым, надежного партнера).27
Наиболее примечательным было, однако, то, что примерно в конце 1940 года он в определенной степени вновь открыл для себя большевизм, и даже "еврейский большевизм", то есть вновь поднял его из глубины сознания, куда он его вытеснил. Так, 20 ноября 1940 года он заявил венгерскому министру-президенту графу Телеки, что Россия показывает себя, в зависимости от ситуации, то большевистской, то национально- v русской.2 И 3 декабря в переговорах с болгарским послом Драгановым автор "Mein Kampf' был уже вновь хорошо узнаваем. Он не желал позволять превратить Румынию или Болгарию в "большевистскую пустыню", какой ему сегодня представлялись прибалтийские страны, где искоренялись интеллигенция и средний класс, а на их место ставились бездарные комиссары. "Он в сильной форме обрисовал террористические обстоятельства, расстрелы и отправку интеллигенции в поездах, которые никуда не прибывали. По европейским понятиям, положение дел там ужасающе. В Галиции все было точно так же ‹…› Также и в Бессарабии, еще когда там были наши люди, помещиков и других представителей элитных слоев вырезали свои же люди, натравленные евреями и под их руководством, и то же процветало на Балканах". Даже в вопросе о проливах у русских речь шла не об опорных пунктах, они хотели "отталкиваясь от этих опорных пунктов осуществлять большевизацию". "
Так, в конце 1940 года твердо определилось то, что ввиду продолжительной войны с Англией новая европейская система не станет немецко-русской системой, а после решающей битвы либо Германия, либо Россия будут обладать гегемонией, даже если когда-нибудь они достигнут компромиссного мира, а англосаксы поспособствуют утверждению демократии и дадут жизнь аналогу Версальской системы в некоторой части Европы для достижения новой жизни. Однако ввиду многообразных мотивов Гитлера и устойчивых традиций, на которые конкретно они опирались, при этом не было бы высказано ничего существенного о способе ведения войны. Геополитическая решающая битва выглядела бы по-иному, чем антибольшевистский крестовый поход, и война под знаком освобождения должна сущностно отличаться от кампании по завоеванию жизненного пространства. Планы последних месяцев уже значительно прояснили картину, но окончательное суждение стало возможным только во второй половине 1941 года.
Прежде всего, престраннейшие превратности этой войны изменили исходную ситуацию. В конце октября 1940 года Муссолини только из уязвленного самолюбия напал на Грецию, не проконсультировавшись с
Гитлером, и в пограничной области Албании он потерпел неожиданное поражение. Поскольку в то же самое время итальянские войска оказались не в состоянии закрепиться в Северной Африке, англичане повели себя более уверено, и таким образом, немецкое вторжение стало неизбежным. Стало очевидным, что Италия перестала быть младшим партнером осевых держав, а превратилась в подручное государство и сателлита Германии. В начале апреля небольшая группа офицеров в Югославии совершила путч против правительства Цветковича, которое – как ранее Болгария -присоединилось к Пакту трех держав, и Советский Союз поддержал новое правительство Симовича сразу после подписания пакта о дружбе и ненападении. И снова немецкий вермахт отправился в один из своих триумфальных блиц-походов, и уже через несколько недель все Балканы и даже Крит были у Гитлера в руках. Но ему пришлось задействовать часть сил, которые были определены для реализации плана "Барбаросса", и его начало Гитлеру пришлось перенести.
Европейская прелюдия ко Второй мировой войне подошла, таким образом, к своему концу, хотя и на немецкой стороне немало наблюдателей вплоть до последнего мгновения ожидали начала решительного диалога, который, согласно всем человеческим меркам, привел бы к большим уступкам и обещаниям со стороны Советского Союза. Если абстрагироваться от обстоятельств, то хотелось бы сказать, что не был предопределен не только характер этой войны, но также и поведение англичан, как и в особенности американцев. Нельзя было с самого начала исключать, что Германия заключит союз с антибольшевистскими или антирусскими силами, которые, предположительно, продолжали существовать в Советском Союзе, и было еще менее невероятным, что в Америке ленинский тезис о "грабителях", которые вцепляются друг другу в волосы, испытал бы парадоксальное обращение своего смысла и стал бы господствующим.
Однако 22 июня в войну вступили не Германия и Россия, а большевистская Россия и национал-социалистская Германия, которые – на совершенно разный манер – служили друг другу как пугалом, так и образцом. И потому уместно обратиться к сравнительному анализу некоторых структур этих систем – до описания основных особенностей этой войны и после изложения ее предыстории с 1918 года и взаимодействии между этими странами с 1933 года. При этом Советский Союз – более ранняя по времени своего возникновения система – будет подвергнут анализу первым, а наднациональной апелляции, присущей всякой идеологии и призывающей к гражданской войне, будет уделено такое же место, как и национальным особенностям, которые полностью не способна устранить ни одна идеология.
IV. Структуры двух однопартийных государств
1 Государственные партии и их вожди
Ни одна мысль не была столь чужда авангарду раннего рабочего движения, как та, что однажды социалистические государственные партии с вождем или небольшим руководящим органом во главе полностью завладеют государством. По меньшей мере, представители коммунального социализма1, такие, как Фурье и Оуэн, вывели из сформировавшейся лишь в зачатке противоположности между государством и обществом прямо-таки обратное следствие, когда они
