устье равнодушного приватного существования.
Однако никакая решимость, никакой энтузиазм и никакая прогрессивность не могли бы сохранить партии власть и, следовательно, дееспособность, если бы она не оставалась партией организации, какой сделал ее Ленин. От Политбюро и ЦК с его Секретариатом исходили строгие приказы в партийные комитеты областей и районов вплоть до комитетов городов и деревень, где повсюду важнейшую роль играл "первый секретарь", поскольку он управлял номенклатурой, в которую входили выборные посты и кандидаты на них, избираемые нижестоящими органами. Как только изменялся состав Политбюро, вниз спускались решительные директивы, сколько членов партии должно быть изгнано из партии, и так происходило в каждой более или менее крупной школе, на всех предприятиях, во всех университетах, во всех полках Красной Армии и в каждом подразделении ГПУ – во всех "партийных ячейках", которые отчитывались перед высшим руководством и получали от него указания. В армии офицеры подчинялись комиссарам, которые находились в подчинении Главного управления в руководстве Армии, свой "политотдел" существовал на каждой машинно-тракторной станции, и к нему был прикреплен оперуполномоченный ГПУ. Таким образом, партия везде имела свои глаза и свои уши, и все эти глаза и уши контролировали и перепроверяли друг друга, и сами снова перепроверялись другими, относительно независимыми органами, такими, например, как ГПУ. В отличие от остальных партий мира, эта партия не только отправляла политическую власть, но и дирижировала – и в определенном смысле владела – всей экономической жизнью страны. И поэтому она должна была быть всесильной, и это всемогущество она называла социализмом, который, разумеется, еще не выполнил свою конечную задачу – ликвидировать любое господство человека над человеком, а также любые препятствия для развития личности каждого. Временно сильнейшее из всех государств, государство партийной экономики, оставалось предпосылкой будущей безгосударственно-сти, однако не только противники большевиков задавались вопросом, а не оставалась ли эта изначально наиболее правая из всех левых партий левой лишь в своих мечтах и мифологемах, в реальности же занимаясь созданием эффективнейшей из всех государственных силовых структур, которые только можно было найти на Земле. Итак, эта партия, зоркий двуликий Янус, устремляла свой взгляд в направлении современной действительности, занимая в развивающейся диктатуре государственного социализма то место, которое в какой-нибудь менее строгой структуре занимала экономическая буржуазия, чье главенство характерно для системы либерализма; однако свой мечтательный взгляд она направляла в далекое будущее и была партией воинствующего универсализма, вдохновляясь верой в то, что буря и натиск ее аргументов сумеют снести все рамки и ограничения. И все же независимо от того, объединяла ли она в себе крайности или лишь делала одну прикрытием для другой, она отнюдь не обязательно нуждалась в вожде – ею мог руководить и центральный выборный орган, члены которого оставались анонимными. Однако когда Сталин в 1937 году сравнил партию с армией, а примерно 3000 высших партийных руководителей – с Генеральным Штабом, 40.000 руководителей среднего звена – с офицерским корпусом и 150.000 рядовых партийных функционеров – с унтер-офицерами11, то для него, очевидно, уже само собой разумелось то, что сам он был Генералиссимусом этой армии. Конечно, Ленин подразумевал под "организацией вождей" коллектив, но сам он всегда был в этом коллективе первым, так что можно было и в более ранние времена, подобно Троцкому, задаться вопросом, а был ли он первым среди равных. Уже в 1918 году в газетных статьях и в речах на собраниях он вполне однозначно назывался "вождем" российского и мирового пролетариата и, как при феодализме, за людьми из его свиты также признавалось обозначение "вождь" – с неким региональным ограничением: так, например, Зиновьев был "вождем Северной Коммуны". 12 Партийные Съезды сопровождались овациями "вождю Ильичу", которые, разумеется, всегда подразумевали и "товарища Ленина". В действительности в течение всей своей жизни Ленин не мог принять самостоятельно ни одного существенного решения, он всегда должен был добиваться большинства в Политбюро и на партийных съездах, зачастую в жесткой борьбе и разногласиях. Однако уже очень скоро после его смерти Троцкий назвал его "величайшим человеком нашей революционной эпохи"'3, и вместе с тем затронул одну из самых характерных проблем марксизма, заявив, что Ленин, наряду с Марксом, был единственным гением в среде вождей рабочего класса; хотя класс и без этого гения оказался бы способен справиться со своей исторической задачей, но произошло бы это "гораздо медленнее". и Если поставить рядом с этим еще одно высказывание Троцкого, а именно, что большевики никогда не завоевали бы власть без нажима со стороны Ленина, ибо буржуазия вскоре заключила бы мир и ситуация бы существенно изменилась15, то можно было бы прийти к выводу, что и новое государство и российский рабочий класс были созданы одним этим гением. Стало быть, было допустимым утверждение, что Коммунистическая партия Советской России, начиная с самого своего возникновения, в самом прямом смысле слова была "вождистской партией", что она сформировала подлинный культ личности, и даже сочувствующими наблюдателями Мавзолей Ленина оценивался зачастую как "культ реликвии" и сравнивался с религиозными феноменами. Но могла ли партия после смерти "гениального вождя" доверить руководство коллективу посредственностей? Лев Каменев снискал не много аплодисментов, когда на XIV партийном Съезде выступил против понятия "единоличного руководства" и против практики "сотворения вождя".,6 Сталин, занимая пост Генерального секретаря ЦК партии и будучи единственным членом сразу четырех важнейших, высших выборных органов – Политбюро, ЦК, Секретариата и Оргбюро, – фактически вступил во владение наследством Ленина, и уже в 1926 году на многих площадях Советского Союза были установлены памятники ему. Вскоре стало обычным делом говорить о "партии и ее вожде товарище Сталине", и без пресловутых указаний на величие сталинского руководства отныне не обходилась ни одна публичная речь. Троцкий находчиво перевернул упрек, направленный против него самого, и обвинял сталинизм как бонапартистский режим, однако при этом он не принимал в расчет, что тот же самый упрек Мартов выдвинул против Ленина еще до войны. " Стало быть, сама сущность партии располагала к тому, чтобы один человек стоял во главе партии и имел власть в поистине необычайных масштабах. Несмотря на это, как Ленин, так и Сталин всегда рассматривались только как персонификации партии, формально же – как представители [рабочего] класса, как бы курьезно ни выглядело второе определение в свете их биографий. То, что партия в конце концов направила свои стихийные интенции уничтожения на себя самое, то есть на своих членов, восставших против ее вождя, было заключено в понятии самой партии, хотя масштабы Великой Чистки могли, конечно, быть и другими. Иначе дело обстоит с тем фактом, что, в
