конце концов, Сталин – начиная примерно с 1937 года – уже чисто формально нуждался в одобрении своих решений каким-либо выборным органом, а в конце своей жизни зачастую не считал необходимым даже созыв Политбюро. Это противоречило духу партии, которая всегда оставалась коллективистской, даже если подчинялась воле вождя. Однако коллективистским в любом случае было и мышление национал-социалистской партии, хотя она развивалась на почве совершенно иных традиций и, без сомнения, была вождистской партией в другом смысле слова.
Рабочее движение в своей большей и влиятельнейшей части сориентировалось на ту традицию, которая возводит свои истоки к Французской революции и особенно к ее якобинской фазе. Противоположной этой традиции была традиция правых, которая видела во Французской революции только разрушение, разложение и хаос. Поэтому естественно усматривать в теории заговора аббата Баррюэля, в апологии идеи органического развития Эдмунда Берка, в характеристике Жозефом де Местром революции как "сатанинской" и нападках Адама Мюллера на такие понятия римского права, как частная собственность и религия как частное дело, не что иное, как защиту феодализма и, тем самым, интересов дворянства от новых времен (Moderne). Однако если промышленная революция, пусть даже не беспочвенная, была прежде всего чем-то новым, то Французская революция была старым в оболочке нового, так что уже с 1793 года бывшие либералы употребляли для ее обозначении понятия, ранее находившиеся в ходу у их противников, например, "деспотический Синод", "миссионеры", "суды инквизиции". В их глазах, таким образом, регрессивным оказывалось то, что само выдавало себя за нечто прогрессивное, а консервативные писатели, наоборот, вскоре обучились использовать в качестве средства борьбы листовки и демагогические нападки. Историческая действительность Европы не знала чистого прогресса, который был бы воплощен в конкретных личностях, и чистой реакции, которая могла бы быть обозначена конкретными именами; она, напротив, характеризовалась перехлестами, поливалентностью, смешанностью форм, усвоением идей и их переосмыслением. Кто в 19-м веке совершил подобные объективно прогрессивные деяния, что были на счету таких субъективных реакционеров, как Роберт Пиль, Луи Бонапарт, Отто фон Бисмарк и Бенджамин Дизраэли? Так, антисемитизм времен кайзера Вильгельма был модернизацией традиционной теории заговора, а социал-дарвинистские представления рубежа столетий не являлись исключительно защитным инструментом национально-либеральной буржуазии, но также находили поддержку в таких новых достижениях науки, как, например, учение Фрэнсиса Гальтона о наследовании свойств. Однако подобно тому, как левые во всех своих формообразованиях оставались узнаваемыми благодаря их приверженности доктрине освобождения индивида через его превращение в неопределенное чистое человечество, точно так же правых отличает непреходящий страх перед возможным общественным хаосом, равно как и перед вытекающим из него деспотизмом.
Этот страх дополнял убеждение в том, что традиционный порядок и, вместе с ним, институционализированные ранжированные отношения составляют самую элементарную основу человеческого общежития. И потому правые с самого начала были также склонны к принятию концепции уничтожения, устранения "заговорщиков" или зачинщиков разложения, причем эта склонность отчетливо проявляется в трудах такого человека, как Евгений Дюринг, в 1900 году выступавшего против евреев как вредоносной расы. Причем Дюринг вышел из рядов левых, и чем взрослее становились правые, тем больше черт, изначально присущих левым, они перенимали. При всех своих различиях они все же сохраняли свою правую ориентацию, покуда идея порядка превалировала у них над идеей освобождения. Разумеется, порядок никогда не мог в той же степени стать общечеловеческой идеей, что и освобождение во имя мира и нена-сильственности, поскольку понятие порядка никогда не было столь же надисторическим и всегда должно было ориентироваться на существующий строй, вместе с тем постоянно становясь вирулентным в те периоды истории, когда потрясение существующего строя становилось невыносимым для подавляющего большинства людей и их охватывал страх перед разложением общества. Следует предположить, что в XX веке этот концепт мог оказывать массовое действие лишь тогда, когда он как бы сочетался с понятием освобождения.
Вместе с тем благодаря великому катализатору, Первой мировой войне, для левых правых партий открылись неожиданные возможности в тех странах, в которых существующий порядок не был настолько дискредитирован, как самодержавие в России и где он не был столь крепким и неприкосновенным, как в западных державах-победителях. Сначала новый тип партии утвердился в Италии, оплакивавшей "изуродованную победу": это была партия, опирающаяся на широкий круг среднего класса, поддерживаемая крупной буржуазией и основанная бывшими марксистами или левыми, это был фашизм. В немецком национал-социализме левые тенденции обнаруживались уже в его названии, так что в своей программе он даже потребовал "Изъятия дохода, полученного без труда и усердия"; он усвоил ранее считавшееся леворадикальным требование гомогенности народа и тем не менее, отстаивая представление о свободной игре сил, занимал позицию крайнего либерализма. Однако сильнее и достовернее было главный убеждение правых: вера в удар ножом в спину, который нанесут враги и заговорщики, как и их ненависть к апостолам провокации в рядах левых марксистов, ориентация на былое величие, характеристика французской революции как "жуткого извержения вулкана", решительная поддержка собственности. Таким образом, национал-социалистская партия была по своему типу фашистской и даже, точнее говоря, радикально фашистской партией. Однако из-за фракционной борьбы она, наверное, осталась бы только раздробленной группой среди многих других групп, если бы ее не возглавил человек, который в беседах со своим ближайшим окружением прослеживал генеалогию большевизма от "Моисея до Ленина"'8, отклонял все компромиссы, в том числе компромиссы со школярами из "народных странников", не менее решительно, чем это делал Ленин в отношении меньшевиков и эсеров. Он в столь же малой степени создал идеологию своей партии, как Ленин – идеологию своей, однако и тот и другой расставляли решающие акценты и формулировали наиболее авторитарные положения партийных программ. Вместе с тем, Гитлер с самого начала занял в этой партии, куда он привлек бывших участников войны, которые идентифицировали себя со своим прошлым и хотели освободить Германию посредством уничтожения врагов народа, другое место, чем мог и хотел занять Ленин в своей партии, состоящей из эмигрантов и уставших от войны солдат.
Адольф Гитлер по своему рождению стоял на две ступени ниже в общественной иерархии, чем Ленин, он никогда не учился в университете или высшей школе; его происхождение и образование обнаруживало, скорее, его сходство со Сталиным, если отвлечься от его артистических склонностей и способностей. Однако Немецкая рабочая партия, в которую он вступил в 1919 году, была далека от конспираторства большевистской партии и изначально предлагала народному оратору больше шансов, чем большевистская, ибо она возникла в относительно свободном и либеральном обществе. С другой стороны, ее характериховало сходство с неким добровольческим корпусом, а ее основной принцип отличался не только милитаризмом, но, подчеркивая личную и непосредственную связь
