Вел он себя довольно прилично, и после обеда мы решили не возвращать его в клетку и позволили лечь спать под столом. Сам я устроился на своей подушке, сплю я достаточно чутко, и даже легкий шорох из-под стола заставил бы меня встрепенуться. Пес, вздыхая, улегся на коврике у двери, Ворон взгромоздился на насест, Паук наконец оставил голову Петуха и перебрался в свою паутину. Даже Домовушка прилег отдохнуть. Правда, в Бабушкину комнату он не пошел, а устроился прямо тут, в кухне, на лавке.
Но уснуть нам не удалось.
Спустя несколько минут после того, как мы улеглись, Петух прогорланил свое «кукареку!» и подступил к Домовушке с требованием жратвы.
Домовушка покорно слез с лавки и выгреб из кастрюльки остатки каши. Петух бодро заклевал, мы, зевая, улеглись, и едва только смежили веки, как петушиный крик раздался снова.
Петух выглядел удивленным, но кукарекал, самозабвенно вытянув голову и хлопая крыльями.
Откукарекав, он по-прежнему удивленно сказал:
– Жрать! Утро!
Домовушка не стал варить кашу, а насыпал Петуху пшена на блюдечко. Петух затарабанил клювом, подбирая зернышки, но, не успел он доклевать пшено, а мы не успели даже и закрыть глаза, как Петух заорал снова, теперь уже лениво, как бы и нехотя.
В этот раз ему удалось разбудить даже Жаба.
– Да что такое? – недовольно проворчал Жаб, откидывая полотенце. – Ясно же, кажется, сказал, не будить меня, даже если пожар. Чего ты орешь, курица недоощипанная?
Петух, сделав вид, что не слышит, занялся пшеном.
– Должно быть, это движение солнца сбивает его с толку, – подал голос Рыб. – Он орет как раз перед рассветом. Рассвет сейчас наступает достаточно часто.
– Почему он тогда прежде не орал? – возразил я. – Он должен был в таком случае кукарекать не переставая!
Петух, словно отзываясь на мои слова, захлопал крыльями и вытянул шею, готовясь издать новую порцию звуков.
– Он не кукарекал, потому что я запретил ему делать это, пока сижу на его голове, – пояснил Паук, вылезая из паутины. И скомандовал:
– Младший лейтенант!
– Я, – гаркнул Петух, хлопнув крыльями и вытянувшись в струнку.
– Отставить кукареканье! Соблюдать тишину! Вплоть до особого распоряжения! Приказ ясен? Выполнять!
– Есть оставить кукареканье и соблюдать тишину вплоть до особого распоряжения! – гаркнул Петух, и я восхитился. Такая длинная фраза, из десяти слов, а он ни разу не сбился и ничего не перепутал. Вот что значит дисциплина!
ГЛАВА СОРОКОВАЯ,
в которой проходит четыре года
Какое, милые, у нас
Тысячелетье на дворе?
Борис Пастернак
Когда мы проснулись, солнце висело над крышами высоко и мчаться на запад вроде бы не собиралось.
Был ясный день. Может быть, полдень, а может, около того. Судя по не успевшей еще потемнеть листве и по цветущей во дворе акации, конец мая. Но чтобы определить точное время, а также день, месяц и год, надо было выйти из квартиры. Пес потянулся и сказал:
– Я пойду прогуляюсь.
– Я с тобой, – сказал я. Мое тело настоятельно требовало разминки и пробежки, к тому же я мог умереть от любопытства, ожидая возвращения Пса с прогулки.
Пес покосился на Крыса, смирно сидевшего под столом, и заявил:
– Я думаю, нам с тобой надо гулять по отдельности.
Я понял, что он прав. Крыса без присмотра кого-либо из нас, меня или Пса, оставлять было опасно.
Домовушка, по-видимому проснувшийся уже давно, царапал что-то на огрызочке оберточной бумаги химическим карандашом, по своей привычке весьма усердно мусоля карандаш языком.
– В гастратомическую[13] лавку сходить надобно, – сказал он деловито. – Я тут перечень сообразил. А Ладушка спит, умаявшись…
– Она теперь долго будет спать, – сообщил Ворон, прерывая свой утренний туалет – он чистил клюв о жердочку насеста. – Сколько времени она занималась в лаборатории?
– Три месяца, Паук сказывал, – сообщил растерянный Домовушка.
– Вот три месяца спать и будет. Не просыпаясь.
– Ой, она спать без просыпу, а вы все с голоду дохни! – расстроился Домовушка и даже уронил слезу. Слеза, прокатившись по окрашенной химическим карандашом шерсти вокруг мордочки, тоже окрасилась и упала на столешницу голубой кляксой. – Я-то что, я в таракана перекинусь и хоть год без пищи перемогусь, тако же и Паук; да и Рыб претерпит, а вот вы все, зверье да птица… На соленьях да на пресных лепехах не протянете.
– Можно было бы воспользоваться способом, изобретенным Котом, – подал голос Паук, не вылезая из паутины. – Напечатать записку с указанием необходимых продуктов, дать ее Псу вместе с сумкой и кошельком…
– Можно, – согласился я. – Только мы не знаем, в какое время нас забросило. Может быть, здесь изменилась валюта и наши деньги в магазине не примут.
– Разведать надобно, разузнать. – В Домовушке проснулся азарт преданного поклонника фильмов детективного жанра. – Это, мыслю, Котейке надобно поручить. Он у нас пройдошливый да дотошливый и в любую щель пролезти может.
– А мне надо… – Пес не договорил фразы, прерванный появившейся из комнаты Лёней. Она по-прежнему куталась в пальто, лицо ее опухло от сна, потеряло все краски, кроме серой и немножко черной – там, где под глазами остались следы размазанной во время сна туши для ресниц. Она зевала.
– Ну что, можно мне уже домой? – капризно спросила она.
Мы с Домовушкой переглянулись.
– Вначале, я думаю, тебе умыться надобно, – засуетился Домовушка, ставя на огонь чайник, – а после кофейку испить. Песик, проводи девицу в мыльную камору.
Пес послушно пошел впереди Лёни в ванную. Он, как видно, тоже сообразил, что наша гостья может нам пригодиться.
– Коток, надобно ее упросить. Она нам и купит все, ежели наши денежки пригодные в Нынче. Да и разузнает все получше, чем ты, – ты уж не серчай, что я так, я не то что веры тебе не имею, а и ты не расспросишь прохожего, не разузнаешь истинно, только догадками да подсмотрами…
– Да понимаю я! – с досадой оборвал я Домовушку. Хоть и неприятно мне было признать это, но Домовушка был прав. Я не мог подойти к человеку на улице и спросить его: «Скажите, пожалуйста, какое сегодня число, какого месяца, какого года?»
А Лёня могла.
Пусть даже бы на нее потом посмотрели, как на сумасшедшую.
Со мной бы он просто не стал разговаривать. Решив, что тронулся умом (не я, а он сам).
Домовушка вытащил из загашника деньги. Загашник его находился в глубине ларя с мукой, в вышитом бисером ридикюле, с какими ходили дамы в начале века в театр или на балы. Деньги в этом ридикюле были разные: начиная от царских двадцатипятирублевок, смятых керенок и простыней первых советских денег до денег военных, послевоенных и прочих – все виды валюты, имевшей хождение в нашей стране в последнее столетие. Даже и золотые червонцы, царские и советские, были там.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
