без покровов иллюзий. Маята держалась за Дугу. Не за его руку — за ремень, перекинутый через плечо. А Дуга держался за топор. Ребёнок на руках Маяты зажмурился и обхватил её шею — молча, крепко, как хватаются за единственную опору в мире, который рушится.
Рита — Кельрак увидел её — прижимала к себе сразу двоих детей одной рукой, а второй рукой — сломанной — всё равно пыталась чертить в воздухе руну стабилизации. Руна не складывалась, рассыпалась, но Рита продолжала. Потому что это было единственное, что она умела. И единственное, что имело смысл. Он же все думал о Синаэ. Не о её коме, не о будущем. Он думал о том дне, декады назад — тысячу лет назад, хотя казалось — вчера, — когда она сидела за столом в лунном зале ресторана и разбрасывалась искрами, возмущаясь, что отец хочет сделать из неё боевого мага. «Лучше бы он надоедал мне наследниками», но сказала она тогда, и они оба смеялись, и луна — иллюзорная, чуть дрожащая, сотворённая его руками — висела над их головами, и всё было просто, и понятно, и правильно, и война была далеко, и переворот не случился, и Яролил был жив. Синаэ на его руках была тёплой. Это казалось важнее всего остального.
* * *
Падение замедлилось. Слои реальности перестали мелькать и начали сгущаться — один из них, ярче и плотнее остальных, притягивал их к себе, как магнит притягивает железо. Он был — Кельрак не мог подобрать слова — зелёным. Ощущением. Живым. Тёплым. Пахнущим чем-то, чему он не знал названия, но что заставляло лёгкие расширяться, а сердце — биться чаще. Этот слой не был случаен. Книга выбрала его — те формулы, что сгорели на страницах, задали вектор. Или Синаэ, в последний миг перед комой, когда она раскрыла дар целиком, увидела именно это будущее из тысяч возможных и направила их сюда — мягко, неощутимо, как направляют течение реки, сдвинув один камень на дне. Удар. Мягкий, как падение в воду. Тело обрело вес. Пространство обрело направление — верх, низ, стороны. Под ногами — что-то мягкое, живое, шуршащее, прогибающееся под тяжестью тела. Трава. Кельрак упал на колени, не выпустив ни Синаэ, ни посох. Колени впечатались в землю — мягкую, влажную, рыхлую, так непохожую на камень, к которому привыкли его суставы. Земля пружинила. Земля была живой. Он открыл глаза — хотя и не помнил, когда закрыл их — и увидел небо.
* * *
Небо. Он знал это слово. Читал его в книгах, в фолиантах по солнечной магии, в «Описании поверхности» эльдарского географа Тиллинэрра, чей труд хранился в запечатанном хранилище библиотеки Обители. Видел на рисунках — неуклюжих, неточных, сделанных теми редкими илитиири, которые бывали наверху и возвращались с обожжёнными глазами и расшатанной психикой. Слышал описания от Полкотела, который родился на поверхности и иногда, после третьей трубки, рассказывал о ветре, о дожде, о траве, и его голос менялся — становился мягче, тише, и в глазах полурослика появлялось нечто, чему Кельрак завидовал, не понимая этого. Но знать и видеть — разные вещи. Разница между ними оказалась такой же, как разница между описанием огня и ожогом.
Небо было огромным. Нет — огромным было не то слово. Подземный чародей прожил жизнь в пространствах, ограниченных сводами: самая высокая каверна, которую он видел, поднималась на сотни локтей, и это считалось чудом. Здесь потолка не было вовсе. Совсем. Пространство уходило вверх без конца и предела, синее — не ультрамариновое, как глаза Синаэ, а другим синим, светлым, прозрачным, разбавленным белизной, и не заканчивалось нигде. Мозг отказывался принимать бесконечность, и Кельрака на мгновение охватило головокружение — не физическое, а какое-то первородное, мировое, то самое, которое настигает, когда привычная картина мира рушится не по краям, а целиком. В небе висело нечто. Яркое. Ослепительное. Невозможно яркое — жёлто-белое, раскалённое, от чего глаза заслезились мгновенно. Солнце. То самое, к которому он стремился, как стремятся к недостижимой мечте, не надеясь увидеть. Он увидел. И оно обожгло его, как обжигает правда, когда мечта перестаёт быть мечтой и становится реальностью, которую надо еще суметь выдержать.
Тело напомнило о себе — резко, больно, без предупреждения. Руки дрожали. Во рту стоял вкус меди. Кровь засохла на подбородке, склеив губы. Позвоночник гудел, как перетянутая струна. Цена ритуала оказалась высока. Он ещё не знал, сколько заплатил, — узнает позже, когда попытается использовать магию и обнаружит, что русло, расширенное заёмной силой, так и не вернулось в прежние берега. Вокруг него — тела. Живые: стонущие, кашляющие, ослеплённые светом, ощупывающие землю руками, как слепцы. Кто-то плакал. Не ребёнок — взрослый саргтлин, боец, прошедший Саргх, Отнорок и бой с роем, лежал на траве, закрыв лицо руками, и плакал, потому что мир без потолка оказался страшнее улитаррида. Фаэрзресс не было. Совсем не было. Впервые в жизни каждого илитиири здесь отсутствовал привычный фон, неслышный шум, сопровождавший их с рождения. Пустота. Оглушающая, как тишина после взрыва. Насекомые. Кельрак услышал их раньше, чем увидел: мелкое жужжание, стрёкот, шелест крыльев. Что-то крошечное и пёстрое пролетело мимо лица, и он отшатнулся, прежде чем понял, что это не угроза. Бабочка. Маленькое крылатое существо, безобидное, красивое, живущее на свету.
Бабочка села на руку Синаэ — на ту, что лежала безвольно, серую, с длинными пальцами — и замерла, сложив крылья. Жёлтые, с чёрной каймой. Дилаэль поднялся первым. Разумеется, подумал Кельрак. Криомант поднимется первым даже в разрушенном мире, даже после падения сквозь планы бытия. Потому что Дилаэль — почти как заводная машина гномов, а машина не упадет, пока не кончится завод. Его лицо вернуло привычную каменную маску, но глаза — те самые, синие, как глубоководный лёд — были шире, чем обычно.
— Другой мир. Другой план.
— Сколько?
Вопрос не нуждался в уточнении. Дилаэль считал выживших. Всегда считал выживших. Вот и сейчас он молча развернулся и пошёл считать. Его силуэт — высокий, прямой, в измятом доспехе, с инеем на манжетах даже здесь, даже на солнце — двигался между лежащими телами, и от его присутствия живые поднимались. Не потому, что он приказывал — потому что командир на ногах означает, что ещё не всё кончено. Книга Полкотела лежала рядом, раскрытая. Её страницы — все до единой — были чисты. Пусты. Текст, шифры, рисунки — всё исчезло, израсходованное, отданное ритуалу, сгоревшее, как дрова в печи. Книга исполнила своё назначение и выгорела до белой пустоты. Он закрыл
