– Обязательно позвонит, – заверил его Тео. – Наберись терпения.
– Провались оно, твое терпение! – рявкнул Видал. – Где она? Именно это я хочу знать! Где она?!
– Позвони Кеннауэю. Он знает.
Пока секретарь пыталась связаться со Стеном, мужчины молчали. Несмотря на внешнюю невозмутимость, Тео был не на шутку встревожен. Непонятно, почему Валентина не позвонила и не телеграфировала. Он готов биться об заклад, что она примчится к Видалу, как только все узнает. По собственному горькому опыту Тео знал, что если приходилось выбирать между личной жизнью и карьерой, Валентина без колебаний жертвовала карьерой. А ведь Видал признался, что они собираются пожениться. Ни пожар, ни тяжелое состояние Карианы не способны повлиять на их будущие планы. Конечно, теперь придется ждать, потому что Кариана поправится не скоро. Но Видал разведется и женится на Валентине, как это следовало сделать много лет назад. И ничто не встанет у них на пути.
Теодор по-прежнему молчал. Их дружбе был нанесен почти смертельный удар, после того как Валентина разорвала контракт и поспешно покинула Голливуд. Только в последний год они возобновили приятельские отношения, и Тео не имел ни малейшего желания снова испытывать их на прочность, напоминая Видалу, что Валентина однажды оставила его, ничего не объяснив.
Казалось, прошла целая вечность, прежде чем в трубке наконец послышался голос Стена.
– Видал! Слава Богу, с вами все в порядке! Мы здесь с ума сходим от тревоги! Газеты кричат…
– Где Валентина? – грубо перебил его Видал. Возникла короткая неловкая пауза.
– В Ойстер-Бей, – промямлил Стен. – Дентон посчитал, что там ей будет спокойнее.
– Не понимаю. Где именно в Ойстер-Бей?
– В доме Дентона. У него там большой особняк.
Брови Видала мрачно сошлись, а от лица отхлынула кровь.
– Что, черт возьми, происходит, Стен?! Она не позвонила. Не телеграфировала.
– Наверное, не сумела дозвониться, – беспомощно бормотал Стен.
– Вряд ли телеграмма потерялась, к тому же я приказал, чтобы меня немедленно соединяли с каждым, кто позвонит из Нью-Йорка.
– Но я сам ничего не понимаю, Видал. Она ни с кем не разговаривает и…
– Дайте мне номер ее телефона в Ойстер-Бей, – выдавил из себя Видал.
Он даже не попрощался со Стеном и, продиктовав цифры секретарю, нетерпеливо ждал, пока та пыталась дозвониться. Его глаза потемнели от муки, которая была в стократ сильнее, нежели зверская боль в обожженных руках.
– Простите, мистер Ракоши, телефонистка говорит, что телефон отключен.
– Проклятый ублюдок! – взорвался Видал, резко спуская ноги с постели. – Да Брук Тейлор немедленно погибнет, если поблизости не окажется телефона, попросту задохнется! Если линию отключили, значит, сделали это намеренно! Найди мне брюки и рубашку, Тео, я немедленно вылетаю!
– Ни в коем случае, – вмешался вошедший доктор Дженсон.
Взгляд, которым наградил его Видал, мог бы испепелить на месте не столь мужественного человека.
– Я вылетаю в Нью-Йорк, – коротко бросил он. – Сегодня же.
Однако доктор Дженсон, стоя в изножье кровати, холодно взирал на пациента.
– Мистер Ракоши, вы никуда не полетите. Из ран на ваших руках по-прежнему сочится жидкость, так называемая плазма крови, и вам немедленно должны сделать очередное переливание плазмы, чтобы возместить потерю.
Он подошел к кровати и схватил Видала за плечи. Медсестра ловко воткнула иглу капельницы ему в вену. Видал начал сыпать ругательствами. Доктор Дженсон проигнорировал его.
– Немедленно выньте чертову иглу! Можете забавляться вашими переливаниями с утра до вечера, когда я вернусь. Мне нужно двадцать четыре часа! Всего двадцать четыре часа!
– Если вы сейчас покинете больницу, сухожилия рук потеряют эластичность, и вы по собственной глупости станете инвалидом.
– Ради Бога, послушайся его, Видал, – умоляюще охнул Теодор. – Пошли еще одну телеграмму. Я уверен, существует какое-то разумное объяснение странному молчанию Валентины. Подожди еще немного. Ты не можешь лететь на восток в таком виде.
Он жестом указал на трубку, отходящую от руки Видала. Бутылки с физиологическим раствором и венозной кровью. Обмотанные бинтами бессильные ладони.
Взгляды их встретились, и Видал беспомощно упал на подушки. Теодор прав. Он узник этой стерильно белой палаты. Ойстер-Бей далек от него, как луна. Секретарь испустила еле слышный вздох облегчения. Тео слегка расслабился, а доктор Дженсон с торжеством удалился.
Следующие несколько дней в Нью-Йорк летела телеграмма за телеграммой. Звонок следовал за звонком. Но Валентина не отвечала. Даже в театре к ней никого не пропускали. Это были самые долгие, самые одинокие дни в жизни Видала.
Наконец он не выдержал.
– Я лечу завтра, – объявил он, как только Теодор вошел в палату.
Тот тяжело опустился на стул.
– Прежде чем ты решишься на что-то еще, думаю, тебе не мешает прочитать вот это.
Он бросил на кровать номер «Лос-Анджелес тайме». Достаточно было взглянуть на лицо Теодора, чтобы по спине Видала прошел озноб. Он долго не решался притронуться к газете и наконец медленно, боязливо опустил глаза. Первую страницу украшал снимок Дентона Брук Тейлора. Он бережно держал под руку закутанную в меха Валентину, выходившую из стоявшего перед театром «роллс-ройса», «Сверху красовались крупные буквы заголовка:
«СВАДЬБА ГОДА! СЧАСТЛИВАЯ ПАРА!»
– Не верю, – выдохнул Видал с посеревшим лицом. – Тео, помоги позвонить.
На этот раз Гамбетта без разговоров выполнил просьбу. Видал продиктовал ему номер телефона Валентины. Тео набрал номер, и поднес трубку к его уху: забинтованные руки Видала бессильно лежали на белых простынях. Впервые за все это время на другом конце ответили. Видал затаил дыхание и с трудом выговорил:
– Валентину, пожалуйста. Это Видал Ракоши.
– Сожалею, мистер Ракоши, – сухо ответил равнодушный женский голос, – но мне приказано не принимать от вас звонков.
– Какого дьявола!
Глаза Видала сверкнули такой бешеной яростью, что даже Тео невольно съежился.
– Говорит Видал Ракоши! Я требую, чтобы меня немедленно соединили с Валентиной!
– Сожалею, мистер Ракоши, – повторил бесстрастный голос, – но я получила официальное распоряжение не соединять с вами.
– От кого? – прогремел Видал.
– От Валентины, – произнесла женщина и отключилась.
– Nem, – вскрикнул он, тяжело дыша. – Nem! Nem! Nem!!!
Последующие дни превратились в сплошную мучительную агонию. До этого Видал, казалось, не ощущал боли, не понимал, как искалечен. Теперь же все беды, словно дождавшись, пока счастье и радость покинут его, навалились разом. Пришлось перенести несколько операций, а потом долго, томительно ждать, пока выяснится, целы ли нервные окончания. Смогут ли пальцы двигаться? И все это время у него в сознании навязчиво звучал один-единственный вопрос: почему? Господи милостивый, почему?!
