никогда не имевших водительских прав! Вконец затюканная моей грандмаман, я с отчаяния притопила так, что на даче мы были через час, хотя такси обычно доезжает за час двадцать. Солнечный и ясный дачный день ничего не предвещал, кроме усердной работы на грядках.
Мы уже разместились пообедать, когда позвонила мамина подруга Зоя, редкого сердца человек, с вопросом:
«Оля, ты видела?! Срочно включи телевизор!»
В тот момент мой мир с наивными представлениями о справедливости и гуманизме рухнул. По нескольким каналам в прямом эфире показывали горящий Дом профсоюзов. Это было санкционированное властью убийство, какое-то средневековое аутодафе, сожжение живых людей, ритуальное жертвоприношение. Ни милиции, ни пожарных, ни городских властей. Только банды садистов, мясников-правосеков, падальщиков, озверелых тварей, причем не только мужчин, но и майдановок, не стеснявшихся на камеры добивать палками, ломами и саперными лопатками упавших из горящего здания, истязать раненых. Было видно, что им все дозволено, что их спустили с поводков. Беспомощность и ярость – вот что я испытала в те часы перед экраном телевизора. Я бросилась звонить Илье, но его телефон был безответен. Тогда я рванула к машине, и мама не стала меня останавливать. Бабушка плакала.
Когда я приехала, сожженный и дымящийся Дом профсоюзов был оцеплен полицией, а Куликово поле показалось мне развороченными внутренностями трупа в анатомическом театре. Агрессивная толпа погромщиков и убийц рыскала в поисках новых жертв. Илью я не смогла найти, но дозвонилась до знакомого парня с Антимайдана, он сказал, что они идут освобождать из полиции арестованных друзей. Я подъехала туда и участвовала в штурме участка. Но Ильи там не было…
Часть души моего приветливого, солнечного, открытого всем гостям города навсегда сгорела в адском огне Дома профсоюзов. Навсегда исчезла Одесса как южная столица юмора. Языческий акт человеческого жертвоприношения обесчестил и надломил мой город. Накануне мы все чаяли чуда. Как в Крыму. Мы скандировали самый популярный лозунг тех дней: «Одесса – русский город!» Повторяли его как молитву, как последнее упование. Но чуда, подобного спасению трех иудейских отроков в пещи огненной в вавилонском пленении, не произошло. Наши отроки сгорели. А мы так и остались под игом вавилонским. Второго мая «азовцы» пытали и рубили ребят в подвалах и кабинетах Дома профсоюзов. Девчонок и женщин душили и забивали арматурой. Илью убивали страшно, а чтобы скрыть следы, облили голову бензином и подожгли. А он еще был жив. Там же погиб и Вадим, поэт, с которым я познакомилась накануне.
Это были жуткие, душные, смердящие трупными запахами и горелой человеческой плотью майские дни. Чем больше открывалось подробностей этой акции, тем очевидней становилось, что нас окружают провокаторы, продажные черные душонки, мелкие бесы, иуды. Честными оставались только простодушные, ничего не подозревающие одесситы. Они первыми и пострадали. Последовали аресты, политические убийства при полной безнаказанности убийц. Хотя убийц знал весь город.
Что потом? Опознание неопознаваемых, истерзанных, обугленных тел. Ильи, друзей, знакомых. Отчаяние. Дикое, звериное отчаяние. Выла. Два месяца выла в комнате, не выходя никуда. Если бы дали тогда пояс шахида, пошла бы и взорвала убийц. Вместе с собой. Да только их было слишком много. Каратели с Майдана, правосеки, осатаневшие от собственной безнаказанности титушки из «Металлиста» и «Черноморца», Аваков, Турчинов, Коломойский[230], Парубий, местные одесские и приезжие нацики, боевики «Шторма» и «Днепра–1»[231], агенты иностранных разведок, продажные милиционеры, губернатор, мелкие испуганные политики, мэр, ненасытные олигархи… Мерзкие свиные рыла… А плачущие, чистые сердцем, кроткие, милостивые, алчущие и жаждущие правды, изгнанные правды ради, миротворцы не утешились, не насытились, не были помилованы, а либо навсегда покинули город, либо стали жертвами всесожжения, закланы были, словно агнцы, и унаследовали землю… на одесских кладбищах. Возможно, они узрели Бога и стяжали Царствие Небесное, но здесь, на земле, их нарекли «сепарами» и «колорадами», а их родственников предатели обвинили в предательстве. И земля не содрогнулась, и не разверзлись хляби небесные, и не пролился с неба дождь огненный и серный, и не истребил этого Содома, и никто не окаменел.
И таких, как я – девчонок, матерей, вдов, – злых, отчаянных, готовых на все, было много. Потом нас начали таскать на допросы в СБУ. Какая же это была пляска на костях! Все низкое и худшее, что могло только проявиться в человеке, проявилось. Следователи-западенцы оскорбляли и избивали, следователи, присланные из новороссийских городов, прятали глаза в протоколы, чтобы не увидеть в наших глазах собственную совесть.
Какое же тогда наступило неистовое торжество зла! Стадо нацистских выродков с довольными, сытыми, тупыми мордами несколько дней спустя, в День Победы, исступленно срывали на Аллее славы георгиевские ленточки с груди ветеранов войны и старых, беззащитных одесситов с глумливыми воплями: «А хорошо мы шашлычок из колорадов пожарили? Не хочешь к ним, дедуля?»
Ева совсем задохнулась от ярости, воспоминаний, вернувшейся боли, и вся ее ненависть ушла в желваки острых скул:
– Моя душа превратилась в пепел. Как лицо моего Ильи. И как пепел сожженного инквизицией Клааса стучал в сердце его сына, Тиля, так пепел Ильи стучал в моем девичьем сердце.
– Поэтому…
– …да, поэтому агент Пепел. Я жаждала справедливости и возмездия. За Илью, за убитое чистое чувство семнадцатилетней девчонки, так и не познавшей семейного счастья с любимым, за трупы друзей, за истерзанную, распятую, расчеловеченную родную Одессу-маму, чья седая голова отныне и навсегда покрыта черным траурным платком. За неродившегося ребенка Ильи, оставшегося в истории не яркой судьбой человека, а выкидышем первого триместра. После допроса с пристрастием в СБУ. Священник меня убеждал: «Мне отмщение, и Аз воздам», но я хотела воздать самостоятельно.
Ева посмотрела Кириллу прямо в глаза. Ее волосы мертвенным светом освещала луна, а лицо казалось таким родным и близким в теплом свете ламп. Лицо страдающего человека. Кирилл смотрел на Еву и не осознавал, что смотрит на нее неравнодушными глазами.
– А через полгода со мной связался Леонид, друг Ильи. Из России. И я продолжила дело Ильи. Без сомнений. Без альтернативы.
– Спустя двадцать лет не жалеешь?
– Ты серьезно?! Столько возмездий совершено. Столько убийц захлебнулось собственной черной кровью. Не перестаю благословлять день, когда Леня отыскал меня и вырвал из соплей и депрессии. Этот день вернул моей жизни осмысленность и цель.
– Бедная девочка.
– Девочка умерла второго мая.
– Война – не женское дело. Противоестественно быть на войне талантливому, тонко чувствующему поэту. Зачем тебе вся эта грязь?
– Поэзия всего лишь ремесло, которое не защитит беззащитного, не отомстит за униженного. Я только пишу стихи, а живу грубой прозой.
– Порой поэзия спасает лучше прозы.
– И
