Шуга принялся упрашивать именно спеть песню о дружбе. Он хотел услышать слова, поскольку ему пришелся по вкусу мотив. Один за другим, все парни стали просить Лео спеть и я, помня, что он упрямо не хотел этого делать, всё-таки присоединила свой голос к их и, когда мы всей толпой, как свора некормленых цыплят, набросились на него с уговорами, он стыдливо сдался и, когда все замерли, благоговея перед непредвиденным моментом, разомкнул уста и запел. Сидящая рядом, я была повержена с первой же строчки. Я никогда не думала, что внутри этого отшельника и молчуна прячется такой красивый и правильно поставленный голос. Он… он лился и заполонял сознание. Да, он был высоким, этот голос, но это принималось за необычность в диалогах, а в музыкальном исполнении было великолепно. И текст, который ложился на музыку, был простым, и одновременно прочувствованным. В нём говорилось, что чтобы ни происходило с нами, рядом всегда есть друзья. Когда всё плохо и судьба сбрасывает нас в пропасть — нам помогают подняться друзья, когда мы забираемся на вершину — они помогают не упасть. Когда неудачи преследуют и одолевают болезни, только друзья не покидают и идут рядом. Когда у тебя нет родных, братьев и сестер, родителей и даже домашнего питомца — друзья становятся твоей семьёй. Когда всё кажется бессмысленным, нужно помнить о друзьях, ведь если ты не помнишь о них, значит, ты не умеешь дружить. Я была готова признать, что эта песня всё-таки немного детская, если бы не безумно приятная лиричная музыка и последняя строка, сказавшая, что когда ты умираешь, не нашедший любви, ты не должен беспокоиться о том, что будет после смерти, ведь друзья никогда не бросят тебя и либо догонят, либо уже ждут там. Последний аккорд прозвучал и, собравшиеся вокруг костра, парни зааплодировали.
— Чья это песня? — в шуме их восторгов, я подтянулась к Лео.
— Её сочинил Хонбин, — тихо и осторожно ответил он. Вот как! Тот обаятельный юноша ещё и стихоплет?
— Она замечательная… Вы, наверное, были очень хорошими друзьями? — сделала вывод я. Он кивнул. Что ж, а на этом можно было бы всё и построить, чтобы вытянуть его из Лога. Неужели он не хочет выйти отсюда, чтобы встретиться с теми, с кем провел полжизни плечо к плечу? — Ты знаешь, где они, чем занимаются? — Лео кивнул. Вот как? То есть, связь с внешним миром имеется. Через Хана? Или по ночам посетители приходят сюда чаще, чем я знаю? Болтовня между монахами распространилась тотально, и нас с Лео, если говорить не повышая тона, уже не слышали. — Ты не хочешь заниматься тем же, чем они? Они ведь убивают, да? — он никак не стал подавать вида, что уловил вопрос. — А другими делами ты не имеешь права заняться, если выйдешь отсюда? — Безразличие, игнор, сообщение прочитано, но абонент был в сети пятнадцать минут назад. Ничего нового. — Ты предположил тогда, что я хочу, наверное, чтобы ты ушел отсюда, — я вздохнула и, выпрямив затекшие в одной позе ноги, шепнула Лео близко-близко к уху: — Я не хочу, чтобы ты ушел, пока я здесь. Мне без тебя будет очень-очень плохо. Потому что ты и мне друг тоже, — я быстро пожала ему руку, лежавшую на гитаре, пока никто не смотрел. — А друзей не бросают, правда?
Когда пришло время укладываться, а это произошло не раньше, чем далеко за полночь, я принялась расстилать свою подстилку, но Лео положил на неё свою ладонь, не дав продолжить.
— В чем дело? — приподняла я брови. За спиной уже сопел Ви, и мне не хотелось разбудить его перешептыванием.
— Это неправильно, — выдал молодой человек.
— Что? — прошелестела я. Мы едва слышали друг друга, шевеля губами, чтобы никто не вторгся в тайные переговоры.
— Спать среди них. Для тебя. — я оглядела тлеющие угли, на которых Шуга вдоволь нажарился хлеба и, удовлетворенный, заворачивался в одеяло возле Ви и Рэпмона. От этих переливающихся рубинов золы шел жар, обещающий по чуть-чуть подогревать нас до восхода солнца. Да и, чем кучнее, тем теплее, от дыхания и естественного обогрева тел.
— Что в этом такого? Я же лягу отдельно!
— Вон там! — указал Лео в сторону, где я точно не соприкоснусь ни с кем во сне.
— Там холодно! Я околею! — я подползла, чтобы жаловаться ему прямо в лицо. — Ничего не случится! Они воспринимают меня, как своего собрата.
— Не все. — Да, Джин. Но не полезет же он ночью через всех и при всех?
— Слушай, Игнатий Лойола*, я не лягу спать у черта на куличиках, потому что это, по-твоему, морально соответствует облику обители. Мне важнее моя задница, которая, если я её застужу, доставит мне кучу хлопот с врачами и лишит возможности обзавестись детьми, — Лео утихомирился, сев и задумавшись. — Не знаю, как ты относишься к детям, но я хорошо, и в планах на них надеюсь, так что я сплю тут!
— Я люблю детей, — прошептал Лео. Мне показалось, хоть я и ничего не видела в темноте кромешной, что он озарился полуулыбкой. Дети и животные — вот всё, что его радует. О ком-нибудь другом я бы сказала что-то нехорошее через педо- и зоо-, но не в эту сторону. Он их реально любил и умилялся, как и положено взрослому и превосходящему человеку относиться к тому, кто слабее и беззащитнее. Что-то внутри меня подсказало, что он невольно тянется быть героем, какого ему не хватало в своём детстве. — Я посторожу, — решил для себя он.
— То есть, не будешь спать? — распрямив до конца одеяло, прекратила я своё занятие. Он ничего не ответил, но я поняла, что именно таковым было его решение. — С ума сошел? Лео, меня никто не тронет! — но он уже обосновался в позе наблюдателя, приготовившись следить за порядком до утра. — Ложись спать! — без толку. — Ляг, кому говорю? Ты хочешь, чтобы я испытывала угрызения совести? — Шуга заворочался в метре от меня. Не хватало ещё, чтобы кто-то услышал наши трения! Я поднялась и, взявшись за угол подстилки, потянула её по земле в сторону. Лео пошел за мной.
— Куда ты?
— Как ты и хотел, буду дрыхнуть в недосягаемости, чтобы ты смог спокойно поспать!
— Тебе будет холодно!
— Ой, кого это у нас тут это заволновало? — я тащилась и тащилась куда-то, обходя стволы деревьев и подыскивая место поровнее. Ничего не видно, но уже без разницы, очень уж хотелось спать.
— Вернись к костру, — исправился Лео. Он готов был не спать, чтобы мне было тепло. Я готова была мерзнуть, чтобы он поспал. Ишь какие альтруисты собрались! Я остановилась, отпустив покрывало и принявшись укладываться.
— И не подумаю.
— Не надо простужаться, — мне показалось, что он едва не сказал "я не хочу, чтобы ты простудилась", но он избегал глагола "хотеть" в своей речи. Кривим душой, товарищ. Если думаешь таким образом, не лучше ли так и говорить?
— Пусть теперь твоя совесть мучается, а не моя, — поерничала я, ложась.
