У входа ждал монах в серой сутане с капюшоном, скрывающим лицо по обычаю серых братьев. Он почтительно приветствовал отца Келли и принялся шепотом говорить с ним. Халдану удалось расслышать только «Деус екс машина»,[5] но он успел заметить, как отец Келли передает монаху дискету.
Монах, забрав дискету, исчез в темной утробе Собора.
Отец Келли обратился к Халдану:
— Я отдал брату Джонсу запись процесса, сын мой, чтобы он приобщил ее к твоему досье, хранящемуся в памяти Папы. Пока мы дойдем до алтаря, данные уже поступят. Пойдем.
В холодном полумраке Собора воздух был перенасыщен кислородом. Свод готического здания находился так высоко, что Халдан с трудом смог его различить.
Вслед за отцом Келли Халдан и полицейский длинным нефом прошествовали к главному алтарю, где находился Папа.
Возле алтаря священник остановился.
— По обычаю, ты сам должен представить свою просьбу, без моего посредничества. Преклони колени и говори в сторону алтаря нормальным, естественным голосом. Назови Папе свое имя и генетический код. Попроси его ознакомиться с судебным материалом. Скажи, что жаждешь только справедливости. Перечисли все обстоятельства, которые считаешь смягчающими. К Папе следует обращаться: «Ваше Преосвященство». И торопись, потому что другие тоже ждут аудиенции, — закончил он.
Опустившись коленями на коврик, Халдан испытал невыносимое любопытство. Чем бы ни руководствовался конструктор, он создал самую совершенную на сегодняшний день машину. Она не требовала ремонта, поскольку сама устраняла свои неполадки. С каждым просителем говорила на его собственном языке, до Халдана даже доходили слухи, скорей всего — сильно преувеличенные, что с ворами она общалась на блатном жаргоне.
Вердикт Папы считался окончательным. Были известны случаи оправдания им убийц, случалось, даже ренегаты покидали Собор очищенные от всех обвинений.
Халдан сделал все, как сказал отец Келли, а под конец высказал просьбу о снисхождении:
— Я не прошу справедливости, но, во имя нашего Спасителя, прошу милосердия. Моя любовь оказалась выше понимания моих братьев во Христе.
— Неожиданно со стороны алтаря раздался громкий, грохочущий голос, искусственно усиленный, но, несмотря на это, звучащий необыкновенно ласково:
— Ты говоришь о любви к Хиликс?
— Да, Ваше Преосвященство.
Наступила тишина, в которой слышалось только тихое гудение генераторов. В сознании Халдана затеплилась надежда.
Такой ласковый и мягкий голос не мог обречь юношу на гибель, не мог оторвать невинного человека от теплой и зеленой родной планеты и забросить его в ледяную пустыню Ада Халдан придвинулся ближе в ожидании слов, которые должны были смыть с него вину, вернуть Хиликс статус специалистки и реабилитировать династию Флексона.
И тут он услышал:
— Волею Божьей решение суда признается во всех отношениях правильным и справедливым.
Послышалось короткое жужжание и щелчок — последний, окончательный, бесповоротный. Для Халдана это явилось таким страшным потрясением, что юноша не смог подняться с колен, и только священник с полицейским поставили его на ноги.
В тот момент, когда Папа оглашал свою буллу, изменилась сама акустика Собора. Его слова громом прокатились под высокими сводами. Халдан, ошеломленный, позволил себя вывести священнику и полицейскому на залитый солнцем двор и вдохнул разреженный, горный воздух. Вдали от гипнотизирующего присутствия Папы юноша почувствовал себя обманутым. Им овладело бешенство. Он резко повернулся к священнику:
— Если эта куча транзисторов, слепленная новообращенным помешанным — представитель Бога, то я отрекаюсь от Бога, Венца Мироздания!
Глаза захваченного врасплох священника, в которых до этой минуты отражалось только благочестие, загорелись гневом.
— Святотатец!
— Ну и что? — признался Халдан. — И что в этой ситуации предпримет Церковь, сошлет меня на Ад?
Когда священник осознал правоту и логику язвительных слов юноши, его поднятое к небу лицо снова приобрело выражение страстной добродетели.
— Да, сын мой, отныне для тебя нет Бога. Ты будешь нуждаться в нем всю вечность Ада; в минуты — тянущиеся как часы; в часы — протекающие медленно как месяцы; в месяцы — долгие как века, и будешь страдать, страдать, страдать.
Они еще до полудня вернулись в Сан-Франциско. После обеда Халдана препроводили в суд, его удивило, что в зале царит еще большая суета, чем накануне. Над телекамерами светились красные лампочки, присяжные сидели на своих местах, а публика в нетерпении ждала развязки.
Не было одного Флексона. Юноша решил, что, скорее всего, разжалованный адвокат моет сейчас полы где-нибудь в коридоре.
Халдан не ожидал, что вынесение приговора будет представлять для толпы интерес, раз и так было общеизвестно о решении Папы, но потом вспомнил, что именно вынесение приговора и есть для них самое главное. Эта минута объединяла жителей всего мира, словно участников международного фестиваля. Она соответствовала свисту топора палача, хрусту ломающихся позвонков и являлась кульминационной точкой процесса. Жители Земли собирались вместе, чтобы полюбоваться душевными страданиями юноши, как и сам он еще совсем недавно засиживался перед телевизором, многократно просматривая процесс какого-нибудь ренегата.
Зрелище начиналось выступлением обвиняемого, который унижался и пресмыкался, демонстрируя свое раскаяние. Он хватал за руки присяжных, благодарил их за справедливый процесс и наконец, истерично скуля, тщетно молил о прощении. Спектакль достигал кульминации, когда обвиняемый падал на землю, полз в сторону судейского стола и, целуя край мантии судьи, выл, стонал и даже терял сознание. Таков был заведенный порядок, и он всегда неукоснительно соблюдался: если какой-нибудь преступник лишался чувств раньше времени, это считалось дурным тоном, и публика чувствовала себя обманутой.
Подобные судебные процессы служили самым эффективным наглядным уроком, проводимым исполнительными органами, чтобы показать ужасную судьбу ренегатов.
Внезапно Халдан вспомнил о Файрватере-II. Человек, который чуть не сверг правление Трех Сестер, наверняка не выказал страха на процессе, а ведь, по определению присяжных, у юноши были те же признаки, что у Файрватера-II. Значит, он должен поддержать традицию. Гордость разожгла его гнев, и в пламени, охватившем разум, созрело решение.
На этот раз чернь насладится совершенно иным зрелищем.
Судебный исполнитель снова огласил свою формулу, поднимая на ноги собравшихся, когда в зал входил судья, а затем отец Келли с театральной торжественностью зачитал решение Папы.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
