– Мой мальчик… – сказал он и указал на стоявший у окна столик с едой.
– Ты знаешь, что с тобой случилось? – спросил Ройбен, не успев еще усесться левым боком к окну. За окном лежал под ярко-белым небом океан серо-голубого стального цвета, а по нему беззвучно хлестали сверкающие серебряные полотнища непрекращающегося дождя.
Фил кивнул.
– Что ты помнишь, папа?
– Да почти все, – ответил Фил. – Если я и забыл что-нибудь, то… то, пожалуй, даже не представляю, что именно это могло быть. – Он с непривычной жадностью располосовал на несколько частей яичницу и перемешал ее с кусочками бекона и кукурузной кашей. – Наваливайся, или ты не голоден? В твоем возрасте ты должен быть всегда голодным.
– Папа, а что именно ты помнишь? – спросил Ройбен, пристально рассматривая пищу.
– Я же сказал тебе, сынок: все. Кроме того, как меня несли по лесу; этого я действительно не запомнил. Я очнулся от холода, и это заняло несколько минут. От холода и света костра. Но все, что было потом, я запомнил отлично. Я ведь ни разу не потерял сознание. Вроде бы и терял, но не до конца.
– Папа, а ты хотел, чтобы мы сделали с тобой то, что сделали? – продолжал расспросы Ройбен. – Я имею в виду: то, что мы сделали, чтобы спасти твою жизнь. Ты же теперь знаешь, что случилось, верно?
Фил улыбнулся.
– Для того чтобы умереть, времени всегда вдосталь, верно, Ройбен? И возможностей более чем достаточно. Да, я знаю, что вы сделали, и рад этому. – Он выглядел молодым и бодрым, и этому не мешали даже знакомые глубокие морщины на лбу и щеки, отвисшие уже много лет назад. И рыжеватых прядей в седине заметно прибавилось.
– Папа, неужели у тебя нет вопросов обо всем том, что ты видел? Или слышал? Не поверю, чтобы ты не хотел получить объяснения всему этому.
Фил положил в рот еще две полных вилки еды, старательно подцепляя густую кашу, перемешанную с яичницей. Потом он откинулся на стуле и уже руками доел остававшиеся на тарелке кусочки бекона.
– Ну… видишь ли, сынок, это не оказалось для меня потрясением, хотя, с другой стороны, конечно же, оказалось. Но не могу сказать, что все случившееся было для меня полнейшей неожиданностью. Я знал, что ты и твои друзья собираетесь праздновать Модранехт в лесу, и в общем-то представлял себе, как это может выглядеть, если исходить из старинных традиций празднования Йоля.
– То есть, папа, получается, что ты знал? – спросил Ройбен. – И все это время знал, кто мы такие, да?
– Дай-ка я расскажу тебе одну историю, – сказал Фил. Его голос звучал совсем как обычно, а вот острый взгляд зеленых глаз все еще изумлял Ройбена. – Ты ведь знаешь, что твоя мать очень редко и мало употребляет спиртное. Не знаю, видел ли ты когда-нибудь ее пьяной…
– Пожалуй, однажды, но не так уж сильно.
– Так вот, она воздерживается от спиртного по той простой причине, что очень быстро теряет разум – и так было всегда, – а потом и сознание и забывает все, что с нею было. Это плохо для нее, потому что она очень эмоционально переживает такие случаи и плачет из-за того, что не способна владеть собой и управлять ситуацией.
– Я помню, она говорила об этом.
– И, конечно, важно и то, что она хирург и должна быть готова по первому же звонку отправиться в операционную.
– Да, папа, конечно. Я знаю…
– И вот недавно, вскоре после Дня благодарения – если мне память не изменяет, это случилось на следующую субботу, в ночь, – твоя мать напилась допьяна, напилась в одиночку, и пришла, рыдая, ко мне в спальню. Конечно, перед этим она успела дать нескольким газетам и круглосуточным каналам новостей интервью о том, что своими глазами видела Человека-волка, видела, как здесь, в Нидек-Пойнте, он ворвался в парадную дверь и в мгновение ока растерзал двух русских ученых. Да, она говорила всем и каждому, кто лез к ней с вопросами, что калифорнийский Человек-волк – совсем не миф, что это разновидность физиологической мутации, аномалия, единичный каприз природы – так она частенько выражалась, – уникальное, но реальное биологическое явление, которое довольно скоро удастся объяснить. Как бы там ни было, она пришла ко мне в спальню, села на кровать – она плакала, не переставая, – и сказала мне, что знает, сердцем чувствует, что ты и друзья, вместе с которыми ты поселился, относитесь к одному и тому же виду. «Они все – Люди-волки, – говорила она сквозь слезы, – и Ройбен один из них». Она снова и снова повторяла, что знает, что это правда, знает, что твой брат Джим тоже это знает, потому что старательно уходит от разговоров об этом, а это может означать только одно – что Джим узнал это на исповеди и не может никому раскрыть ее тайну. «Они все такие. Ты видел большую фотографию в библиотеке, около камина? Все они чудовища, и наш сын – одно из них».
Конечно, я помог ей перебраться в ее собственную постель, лег рядом с нею и лежал, пока она не перестала плакать и не уснула. А потом, наутро, Ройбен, она не помнила ничего, кроме того, что выпила лишнего и плакала неизвестно по какой причине. Она была расстроена, ужасно расстроена, как это всегда с нею бывает из-за любого чрезмерного всплеска эмоций, любого случая утраты контроля над собой, она заглотала полпузырька аспирина и как ни в чем не бывало отправилась на работу. Как ты думаешь, что я стал делать дальше?
– Ты отправился к Джиму, – сказал Ройбен.
– Совершенно верно, – ответил, улыбнувшись, Фил. – Я приехал к Джиму, когда он служил ежедневную вечернюю мессу. В церкви было… человек пятьдесят? А может быть, и вдвое меньше. А на улице столпились бродяги, ожидавшие, когда же служба закончится и они смогут пойти в церковь и лечь спать на скамейках.
– Как всегда, – вставил Ройбен.
– Я перехватил Джима, когда он закончил службу, благословил прихожан у дверей и направлялся по проходу к ризнице. Я пересказал ему все, что сказала мать. «А теперь ты скажи, – обратился я к нему, – такое вообще мыслимо? Возможно ли, что этот самый Человек-волк не уникальная в своем роде шутка природы, а что их существует целое племя и что твой брат принадлежит к этому самому племени? Что в мире всегда существовали какие-то неведомые виды существ, и Ройбен, когда его искусали в том доме, в темноте, стал одним из них?»
Фил умолк и сделал большой глоток горячего кофе.
– И что же сказал Джим? – осведомился Ройбен.
– В этом-то все и дело, сынок. Он вообще ничего не сказал. Просто долго смотрел на меня, и лицо у меня было такое… ну, я не могу подобрать слова для того, чтобы описать его выражение. А потом он поднял голову к главному престолу. Мне удалось уловить, куда он смотрел. Смотрел он на статую святого Франциска и Волка из Губбио. А потом очень печально, упавшим голосом сказал: «Отец, я не могу сказать обо всем этом ничего определенного».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
