Иван провёл ладонью по лицу, прогоняя оцепенение. Странное дело, хмель тоже отошел куда-то в сторону.
— Ладно, Юра, помнишь, зачем мы сюда пришли?
— Хм, понял! — был ответ «друга».
В глазах Татьяны вспыхнул интерес. Даже когда Юрыч закрыл ей рот и стал оттаскивать к ближайшему дереву, девушка ещё ничего не понимала. Но стоило Ивану вытащить из-за пазухи скотч, как интерес во взгляде девушки сменился испугом. Она попыталась освободиться от цепких, крепких объятий парня, но тщетно.
Иван кинул приятелю веревку, и пока тот завязывал девушке руки и привязывал их к молодой сосне, залепил своей подруге рот.
Вот теперь-то в её глазах испуг сменился настоящим страхом!.. Татьяна начала брыкаться, плакать и пищать. Она даже умудрилась заехать коленкой Юрычу в ухо, но он, погруженный в океан кипящего возбуждения, едва ли заметил это.
Иван легко похлопал девушку по щеке, успевшей стать влажной от слёз.
— Таня, послушай меня.
Она не обратила никакого внимания на его просьбу, продолжая жалкие попытки освободиться.
— Послушай меня! — более настойчиво повторил юноша, отвесив девушке пощечину.
Но и в этот раз он добился лишь того, что она стала пищать ещё громче и противней.
— Да слушай же меня, сука!
...Из разбитого носа девушки брызнула кровь. Она подтянула к груди коленки, закрыла глаза и горько зарыдала. Сам Дьявол сжалился бы в этот момент над бедной девушкой, но Иван был непреклонен. В свои девятнадцать лет он пришёл лишь к одной истине, казавшейся единственно верной: презирай и ненавидь весь белый свет; homo homini lupus est[14], что и доказал не так давно лучший друг Юрий.
— Когда я первый раз увидел тебя, Танечка, то сразу же влюбился. До сих пор я еще не встречал никого привлекательней тебя. Но главное — я верил тебе. Доверял. Считал честной и благородной. Понимаешь, о чём я?
Девушка открыла раскрасневшиеся глаза и посмотрела прямо на Ивана. О да, она понимала, о чём он толкует! Она догадалась, что речь идёт об измене, иначе не бросила бы такой быстрый панический взгляд в сторону Юрыча.
К слову сказать, Юра совершенно не догонял слов своего приятеля. Он на корточках сидел рядом, хищно улыбался и пожирал пьяными глазами топорщившуюся под футболкой Татьянину грудь.
Девушка призывно замычала, уставившись на Ивана. И когда он поднёс руку к её рту и отлепил скотч, раболепно залепетала:
— Ванечка, миленький, прости меня, дорогой, прости меня, любимый, прости, родненький, прости...
Затем её рот вновь оказался заклеенным. Иван услышал то, что хотел услышать. Странно, но в глубине давно отданной Дьяволу души зашевелилось непонятное чувство. Вскоре, спустя секунду, юноша понял, что жалеет девушку. Жалеет так, как человек может жалеть попавшего в беду, как мужчина может жалеть несчастную женщину, как юноша может жалеть свою возлюбленную... Перед ним лежала семнадцатилетняя выпускница с разбитым носом и заплаканными глазами, испуганная юная девушка, по глупости совершившая проступок. Разве между ними не было сильных чувств, пламенной страсти? Разве Иван не любил подругу, а она, в свою очередь, разве не отвечала взаимностью? Любовь была, и юноша ясно чувствовал, что она по-прежнему осталась. Осталась в сердцах обоих. И если он сейчас развяжет веревку и освободит девушку, то она будет любить его пуще прежнего и уж точно никогда больше не изменит.
Но... Но, как учил Затемнённый, у слуг Князя Тьмы нет обратной дороги к Свету.
— Я прощаю тебя, любимая, — тихо сказал Иван, вытаскивая перочинный нож.
При виде блеснувшего лезвия глаза Татьяны сделались ещё более круглыми. Она мелко задрожала и побледнела. Иван задрал девушке футболку, затем, подумав, разрезал ткань надвое и отшвырнул в сторону. Таня попыталась визжать, но липкая лента надежно закупорила рот, так что вместо крика лишь кровавые пузыри надулись на её ноздрях. Иван мгновение любовался красивой грудью подруги, затем сделал в паре сантиметров выше левого соска надрез. Тотчас из раны засочилась кровь. Девушка дернулась, мучительно закатила глаза, а Иван припал губами к ране и стал сосать кровь, пока рот полностью не наполнился тёплой приторной жидкостью. С трудом сглотнув её, Иван сделал точно такой же надрез над правым соском.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
— Валяй, — кивнул он Юрычу, который постанывал от возбуждения и даже пытался онанировать.
Жадно припав к ране, приятель умудрился затолкать в рот всю правую грудь, а левую при этом страстно сжимал рукой, размазывая по белой коже алую кровь.
Иван тем временем брезгливо, с полным отвращения выражением лица сплюнул розовую слюну и стал стягивать с девушки фиолетовые трико. Затем перочинным ножом разрезал трусики и бросил их к остаткам футболки.
— Можешь взять её в последний раз, — тихо сказал он.
Юрыч до такой степени возбудился, что не понял намека в словах Ивана. И уж тем более не заметил угрозы. Хрипло дыша, он навалился на девушку, со второй попытки раздвинул ей ноги, расстегнул ширинку на брюках и стал совершать фрикции. Он блаженно постанывал, Таня беззвучно рыдала...
...А Иван, минуту наблюдавший, как лучший друг трахает его подругу, вложил всю силу в руку, сжимающую нож, и вонзил лезвие в шею приятеля. Длины клинка оказалось достаточно, чтобы кончик нержавеющей стали показался из адамова яблока Юрыча. Откинув ногой агонизирующее тело, Иван вновь присел у Татьяны, в последний раз взглянул в опухшие глаза и перерезал горло.
— Во имя Князя Тьмы! — прошептали губы юноши. Сделав несколько снимков цифровым фотоаппаратом, он спокойно поднялся и зашагал в сторону дороги...
Марина Дягтерёва сидела на кухне и ожидала своего сына из школы. Он должен был вернуться ещё сорок минут назад. В душе мамы нарастало волнение, не случилось ли чего по дороге. Время сейчас ненормальное, страшное, всё может произойти с восьмилетним мальчиком, топающим маленькими ножками по шумной улице в самом центре города. Очередной раз выглянув в окно, беспокоящаяся мама стала нервно стучать костяшками пальцев по дверце холодильника, нашептывая ради успокоения какую-то детскую песенку.
Наконец, в коридоре мелодично пропел звонок. Марина вздрогнула, чуть побледнела и пошла открывать дверь.
— Ты почему так долго? — строго спросила она сына, когда тот разувался.
— У нас классный час был, мама! — пропищал мальчик. Стянув ранец, он улыбнулся и гордо заявил: — Я сегодня получил две пятерки!
— Молодец, — чмокнула Марина сынишку в щеку. — Кушать хочешь, Кирюша?
— Хочу! — воскликнул радостно второклассник. Он был очень доволен, что получил две пятёрки и тем самым обрадовал любимую мамочку.
— Тогда бегом переодевайся и мой руки. — Марина нежно погладила его по светлой голове. — Давай.
Кирюша побежал в свою комнату снимать школьную форму, а мама направилась на кухню. Открыв дверцу посудного шкафчика, она помедлила. Затем закрыла её. Сын наверняка слышал скрип давно нуждающихся в смазке петель и точно знает, что мама достала тарелку и наливает ему суп. Но на плите не стояло никакого супа, вообще никакой еды. И вместо тарелки мама взяла в руку остро заточенный нож для нарезки хлеба. Пилообразное лезвие ножа прекрасно режет хлеб.
И не только...
Марина ждала, пока из ванной послышится шум воды. На самом деле она ждала этого момента уже два года. Два года Дягтерёва, жена майора Дягтерёва, погибшего чуть более двух лет назад при исполнении служебного долга, ждала именно этого момента. Готовилась, планировала, обдумывала. И Затенённый помогал ей.
Зашумела вода.
Марина на негнущихся ногах подошла к двери ванной. Сын умывался и что-то тихо бормотал детским голоском, разговаривал сам с собой. Или напевал песенку, как часто напевает мама. Впрочем, дети иногда действительно разговаривают сами с собой.
Открыв дверь ванной, Марина быстро скрутила сынишку и неумело перерезала ему горло. Кирюша даже пикнуть не успел. Затем она, нагнув обмякшее тельце над ванной, отпилила маленькую светлую голову, с глухим стуком упавшую вниз. Голова немного откатилась к сливному отверстию, в которое вместо воды сейчас стекала кровь; немигающий взгляд детских глаз уставился в потолок.
