Параллельно – восхитительное открытие загадок Веласкеса, дрожь по коже и комок в горле – при первой встрече с Эль Греко… И снова по контрасту к нежному и изысканному Боттичелли. А от него к строгому Чимабуэ… А потом снова – к Дюреру… А от него к Рембранту. И вот уже – все голландцы (и так называемые «малые», и так не называемые большие). А вот и Эдвард Мунк интересен… Ах как любопытно слушать Эдвара Грига и рассматривать картины Мунка после прочтения Ибсена… Или Гамсуна… Открываешь для себя экспрессионистскую драму Кёте Ко-льиц. И зачитываешься Ремарком. И вдруг – увидел в магазине «стран народной демократии» на Тверской альбом, отдал последние деньги, питался чёрт знает чем, но не жалко. Открытие! Моё открытие неизвестного ранее художника! И имя его Грюневальд. Фантастика. А вот в петрозаводском книжном магазине на улице Энгельса продавщица букинистического отдела Манефа Ивановна с заговорщическим видом достаёт из-под полы скромное советское издание с плохонькими репродукциями, – «Фаюмский портрет». И опять открытие! От «фаюмского портрета» прямая линия к импрессионистам! А постимпрессионист Ван Гог, ставший на всю оставшуюся жизнь одним из самых любимых, – он же почти весь вырос из «японцев». И на долгие годы – страстный поиск их альбомов, не важно, с каким текстом, – я уже читаю и на английском, и на немецком, окончил курсы румынского языка, сам освоил польский, болгарский…. А какие дивные альбомы издаёт чешское издательство «Артия» – это ли не повод изучить чешский. И вот на полке моего книжного стеллажа появляются книги Хокусая, Хиросиге, Утамаро, Харунобу на разных языках.
Как же всё взаимосвязано в истории искусства!
Трудно понять Сурикова, не зная импрессионистов, не поймёшь импрессионистов без знания французских романтиков, а тех – без изучения эпохи классицизма, от «классицистов» органично спускаешься (смотря откуда смотреть, может и «поднимаешься) к Возрождению.
Итальянское Возрождение – это отдельная планета. Когда в годы учёбы в аспирантуре при кафедре новой и новейшей истории Петрозаводского университета я разработал и прочитал спецкурс по культуре и искусству итальянского Возрождения, и обратился к современникам каждого из корифеев эпохи, когда стал использовать в рассказе о скульпторе и живописце Микельанджело Буанаротти его сонеты, а для объяснения феномена Джотто ди Буаннисеньи совершал экскурсы в Данте и в Бокаччно, а в разговоре о «треченто» и «кватроченто» отправлялся со своими слушателями в Ватикан или в Испанию той же эпохи, – многое становилось понятнее, но ещё больше рождалось загадок и страстной потребности в новой информации.
Сравнительный анализ событий и личностей в истории – процесс весьма любопытный и заразительный. Так сложилось, что одновременно с культурой итальянского Возрождения я читал на историческом отделении спецкурс по дипломатической истории эпохи Второй мировой войны. Что там дипломатические тайны 30–40 гг. XX века в сравнении с интригами времён наполеоновских войн! Борьба, скажем, абвера и гестапо, подковёрная склока в Имперском управлении безопасности, борьба разведок и контрразведок XX века, – детские шалости в сравнении с пируэтами закулисной истории времён Саваноролы и испанской инквизиции или религиозных войн католиков и протестантов эпохи «варфоломеевской ночи»…
Прекрасна жизнь, потраченная на поиски, объяснения, открытия.
И как хорошо, что человеческой жизни не хватает. Чтобы объяснить самому себе, где начало, а где конец бесконечного постижения истории. Истории человечества, планеты, искусства…
Картины в нашем доме
По семейному преданию, прадед мой – Михаил Васильевич Патрикеев, закончив строительство города Дальнего (Далянь) в Китае (Город Далянь был основан русскими на территории, полученной Россией во временную аренду у Китая по конвенции 1848 г.), в конце XIX века купил на заработанные в «зарубежной командировке» деньги городскую усадьбу на берегу Онежского озера в тогдашней столице Олонецкой губернии г. Петрозаводске. Усадьба включала в себя большой двухэтажный дом с двумя мезонинами, флигель трёхкомнатный с пристройками, огород с банькой, конюшню и массу всяких хозяйственных построек. Стоял дом на берегу Онежской губы Онежского озера. В то же время дойти до Соборной площади или до губернаторского дома можно было минут за десять-пятнадцать. Патриархальная губернская жизнь, всё рядом.
По семейному преданию, в доме была гарнитурная мебель из карельской берёзы, рояль, картины. И не видать бы нашей семье этой усадьбы, если бы не парадокс гражданской войны. Октябрьская революция заглотнула частную собственность к тому времени уже почивщего в Бозе строителя города Дальнего. Но к середине 20-х гг. в бывший губернский город Петрозаводск вернулся с фронтов гражданской войны один из её прославленных полководцев комкор Фёдор Миронов, и, в порядке исключения, местные власти приняли решение вернуть герою семейную собственность. Комкор оказался зятем покойного Михаила Патрикеева, дочь которого – Александра Михайловна Патрикеева, жена комкора, была соответственно, законной наследницей Михаила Патрикеева.
По этому поводу в семье было два предания, или точнее, две версии.
По одной, дед мой Ф. Г. Миронов, после ранения в 1916 г. был направлен в г. Полтаву командиром юнкерской школы (версия – школы прапорщиков), и, когда свершилась революция, дед, якобы, построил своих юнкеров (прапорщиков) во главе со старшими офицерами в каре и сказал:
– Кто любит меня, – за мной! Кто верит мне, – со мной! Русская армия не может воевать со своим народом. Я ухожу служить в Красную армию.
За ним пошли все.
По другой версии, когда «красные» вступили в Полтаву, бабушку Александру Михайловну с четырьмя детьми (дядя Георгий только что родился) пригласили в ЧК для беседы. Параллельно проводилось собеседование и с дедом в здании Школы прапорщиков (назовём её так). В результате достигнутого консенсуса бабушка вернулась к детям, а дед – в армию. Теперь уже – в Красную армию, в которой вскоре как человек талантливый, профессиональный военный, о храбрости которого говорили его офицерские «Георгии» (ордена Св. Георгия, среди военного люда весьма уважаемые), стал комдивом (приняв, по семейному преданию, Московскую «железную» дивизию), затем комкором.
Дед воевал. Семья его сидела. Когда в Полтаву вступали «белые», семью тащили в контрразведку как семью красного офицера, когда к городу подходили «красные», бабушка на всякий случай «вязала узлы» с детскими вещами, и действительно, вскоре её уже везли в ЧК как жену дворянина, Генерального штаба полковника Миронова.
Популярный и у «белых» и у «красных» писатель Короленко каждый раз одевал «толстовку», повязывал на шею бант-галстук и шёл выручать семью друга. Удавалось.
Если бы не личная неприязнь Л. Д. Троцкого, дед так и служил бы у «красных», дослужился бы до маршала (во всяком случае, будущий маршал Толбухин служил у деда начальником штаба дивизии, о чём свидетельствуют сохранившаяся в семье фотография тех лет), и был бы среди других маршалов (с маршалами Егоровым и Тухачевским служил и приятельствовал, с маршалами Будённым и Ворошиловым был, однако ж, в напряжённых отношениях после похода на Польшу), скорее всего, расстрелян. Но был по инициативе Троцкого из Красной армии уволен в запас как «проявлявший чрезмерное вольномыслие при принятии стратегических решений». Вариант вполне возможный, учитывая, что качество это у нас семейное.
– Вот вы молчите, а я по глазам вижу, что вы со мной не согласны, – сказал мне, уже в 1963 году, командир части. – Пять суток гауптвахты!
Я отделался легко. Впрочем, и деду повезло. Если бы не «личная неприязнь» Троцкого, биография семьи сложилась бы иначе. А так… Вроде бы, «вождь» комкора не любил, но и не преследовал.
В середине 20-х гг. семья после долгих мытарств вернулась в Петрозаводск. И дед как герой первой мировой («империалистической») и гражданской, один из первых кавалеров ордена «Красного знамени», получил разрешение поселиться в доме своего тестя М. В. Патрикеева.
Упоминание ордена здесь не случайно. В начале 20-х годов было принято решение на самом «верху» поручить известному в те годы художнику Сварогу написать портреты всех кавалеров ордена «Красного знамени». Было их не так уж много. А с годами становилось всё меньше… Уничтожены были и кавалеры, и их портреты.
Так что за портрет деда в синих галифе и гимнастёрке с орденом на красном банте началась форменная охота музейщиков. Семья держала оборону, и орден музеям не отдавала. Помню, после смерти деда в 1953 году будущий известный карельский писатель Александр Михайлович Линевский, в то время научный сотрудник Краеведческого музея, приходил в наш «дом на набережной» раз шесть с поручением принять в дар или выкупить портрет «героя».
Сегодня этот уникальный портрет висит в моём рабочем кабинете в Москве (благодарен сестре за то, что позволила мне эту главную семейную реликвию увезти из Петрозаводска).
