Нам нужно было воспользоваться весенним „съездом“ пароходов, иначе пришлось бы отложить побег до осени. Полиция, конечно, тоже знала, что это время — одно из наиболее удобных для побега. Но на нашей стороне имелось преимущество: симпатия пароходных команд и некоторая независимость от полиции администрации частных пароходов. Со стороны тобольского губернатора предпринимались попытки еще в прошлом году обязать подпиской пароходовладельцев не возить политических, но те категорически отказались исполнять полицейские функции. Они заявили, что не могут же требовать от пассажиров паспортов, для них достаточно, если последние заплатили за проезд.
В дальнейшем описании своего побега я должен, по понятным причинам, опустить некоторые подробности.
* * *
Я очутился а совершенно темном шкафу. Раздался третий свисток, и началась обычная возня на палубе перед отходом парохода. Вот уже слышится скрип якорной цепи, пароход качнулся раза два и тронулся.
Итак, побег начался.
Заметили ли мое отсутствие на берегу те, кто ехал на пароходе? Узнали ли оставшиеся в селе чины полиции, что я не уехал открыто, по примеру других товарищей, а куда-то исчез?
Я прислушивался к голосам, раздающимся где-то, желая по ним что-нибудь разобрать. Но трудно было что-либо расслышать, да и возня на пароходе была довольно большая.
Я попал в свою импровизированную „каюту“ совершенно неожиданно. Вещей никаких со мной не было. Они все остались в Обдорске. Но я не жалел о них: в своей нелегальной жизни мне не раз приходилось бросать все вещи и спасаться в одном платье.
Наконец шум на пароходе стих. Раздавалось только тяжелое шлепанье пароходных колес. Колесо находилось тут близко, и в темноте я не мог сначала понять, лежу ли я на самом колесе, сбоку или под ним. Вероятнее всего сбоку, так как сзади того места, где я лежал, можно было ощупать полуцилиндрическую железную обшивку.
Доски, на которых я лежал, качались. Они не все, как видно, были прибиты гвоздями. А что под ними? Вдруг провалишься в воду? Надо спокойно лежать, пока не удастся удостовериться, что под досками не вода. Да и вообще шевелиться не особенно удобно, проклятые доски так скрипят.
Я начал ощупью знакомиться со своим помещением. Оно оказалось довольно обширное. Воздуху много. Лежать можно совершенно свободно, сидеть „по-восточному“ также. В одном углу шкафа стоял ящик с какими-то пузырьками, склянками и чем-то мягким, напоминающим клеенку для компрессов. Потом я узнал, что это походная пароходная аптека. В другом углу какие-то рамы с разбитыми стеклами — вероятно, планы парохода. Я так и не узнал, что на них изображено.
Через одну из дверец шкафа пробивался узкий луч света. Этот луч не освещал почти ничего в моем помещении, но по нему можно было судить, какая погода на воле, солнечная или облачная. При некотором напряжении зрения и навыке можно было смотреть на часы. А это уже большое облегчение в моем положении, когда впереди не одни сутки езды в этом темном карцере.
Прошел час, другой, никто не явился. Видно, мои друзья на пароходе не имели возможности отлучиться от других пассажиров и заглянуть ко мне.
Наконец дверь шкафа немного приотворилась и знакомый голос прошептал:
— Все идет великолепно, никто не подозревает твоего присутствия. Сейчас принесу подушку, одеяло, еду.
Первая опасность, значит, миновала. Я выехал благополучно из Обдорска. До самого Березова беспокоиться теперь нечего — нигде не будет ни обыска, ни каких-либо других осложнений. Я мог устраиваться в своем шкафу свободно на целых двое суток.
Эти двое суток пролетели незаметно. Мне, привыкшему проводить долгие месяцы в одиночном заключении, было нетрудно примириться со своим новым заточением. Я наполнял бесконечные часы своего лежания в шкафу планами будущей жизни на свободе, одна мысль о которой могла примирить с какой угодно обстановкой. Не знаю, как другим заключенным, но мне теперь почти не приходилось проводить дни заключения в воспоминании о прошлом. За годы сидения все это прошлое уже сотни раз пережито, передумано, и нет в нем такого уголка, на котором ищущее новых материалов воображение могло бы остановиться. Другое дело — строить планы будущего. Тут безграничный простор для творческой фантазии.
С „материальной стороны“ устроился я очень недурно. Ел, пил, спал не хуже, чем если бы пришлось ехать открыто в каюте. Друзья заботились обо всем.
Впервые я осмотрел свой шкаф только часа в три ночи. Весь пароход спал. Я попросил открыть мне на несколько минут дверцы. Стояла совершенно светлая ночь, как это бывает вообще зимой на севере. Осмотр убедил меня, что беспокоиться о том, что доски на полу провалятся и что я упаду в воду, нечего. Под деревянной настилкой, на которой я лежал, на аршин ниже имелась еще обшивка, которая и отделяла помещение от поверхности воды.
Выходить из шкафа даже ночью было небезопаспо. Дверь в соседнее помещение не запиралась, и кто-нибудь из служащих мог зайти каждую минуту. Я решил ни в коем случае не выходить из своего убежища, пока не доеду до места.
Открытие, что в шкафу находится ящик с медикаментами, сильно обеспокоило меня. Ведь каждую минуту могло случиться, что кто-нибудь из команды заболеет. Потребуются лекарства, и за ними придет фельдшер, или матрос, или кто-нибудь другой из пароходных служащих. Откроют шкаф, и как бы я ни прятался в противоположный угол, заметят присутствие в нем человека. Этого посещения я ждал с минуты на минуту. Отвести его никак не мог, так как всякая попытка в этом направлении могла бы только вызвать подозрение. Решил предоставить все ходу событий.
Первые дни прошли благополучно. Я даже начал забывать о существовании злополучного ящика. На четвертый или пятый день плавания я вдруг услыхал голос:
— Здесь в шкафу есть лекарства, позвольте, пожалуйста, их взять, они нужны одному больному.
Я моментально спрятался в дальний угол шкафа. Но на видном месте остались лежать шуба, подушка и тут же стоял недопитый стакан чаю. Их я не успел убрать. Несомненно, все это было замечено. Моя тайна оказалась в руках незнакомого, постороннего человека. Надо было предпринимать что-нибудь.
Мои друзья принялись за разведку. Обратились за содействием к тем товарищам из команды парохода, которые знали о моем местопребывании и помогали нам, чем могли. Следовало узнать намерения случайного свидетеля моего побега и, если понадобится, купить его молчание.
Но наша тревога оказалась напрасной. Моя тайна попала в надежные руки. Из сочувствия ли к нам, „политикам“, или из каких-нибудь других мотивов этот свидетель не захотел даже своим товарищам по команде сообщить, что он видел в шкафу. Это свое молчание он хранил до конца нашего путешествия. Я не мог, уходя с парохода, пожать его руку, но он, вероятно, не сомневался в моей благодарности и признательности.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
