Но наша тревога оказалась напрасной. Моя тайна попала в надежные руки. Из сочувствия ли к нам, „политикам“, или из каких-нибудь других мотивов этот свидетель не захотел даже своим товарищам по команде сообщить, что он видел в шкафу. Это свое молчание он хранил до конца нашего путешествия. Я не мог, уходя с парохода, пожать его руку, но он, вероятно, не сомневался в моей благодарности и признательности.
Вообще пароходной команды нам опасаться не приходилось. Она вся почти состояла из „забастовщиков“. Незадолго перед началом навигации у судовых команд Западной Сибири прошла экономическая стачка, кончившаяся частичной их победой. Не обошлось, конечно, и без арестов. Настроение у матросов было приподнятое, все их симпатии находились на стороне революции. О Совете рабочих депутатов они, конечно, много слыхали и готовы были помочь нам вернуть себе свободу.
До Березова мы доехали без всяких приключений. Капитан говорил, что пароход часа три простоит на пристани. В течение этих трех часов можно каждую минуту ждать обыска. Я очистил свой шкаф от тех вещей, которые мне передали друзья, и остался в том виде, в каком спрятался вначале. В случае обнаружения побега никого не смогли бы обвинить в содействии.
Пароход остановился, и началось томительное ожидание. Одно исключительно благоприятно сложившееся обстоятельство помогло тому, что не было произведено никакого серьезного обыска на пароходе. Об этом обстоятельстве по некоторым соображениям я же могу говорить.
Но вот раздался третий свисток, и мы снова поехали.
Один из опаснейших пунктов остался позади. До Тобольска оставался еще один сомнительный пункт, село Самаровское, где живет становой пристав, но он не так опасен, как Березов — резиденция всей уездной администрации.
Я настолько освоился со своим шкафом, что доставлял себе даже некоторое развлечение. В Березове мне достали новый номер „Речи“, и я весь номер прочитал в своем темном шкафу. Пользовался я для этого тем тонким лучом света, о котором говорил выше. За раз луч освещал три-четыре буквы, и их можно было свободно разобрать. Передвигая газету слово за словом, я прочитал все шесть страниц со стенографическим отчетом заседаний Государственной думы. Правда, это заняло у меня очень много времени, зато доставило громадное развлечение в моем одиночестве.
Затем я попросил нарисовать план Тобольска, чтобы по приезде суметь быстро ориентироваться в городе, и таким же путем изучил его. Но план оказалось куда труднее разобрать, чем читать газету. Луч освещал чересчур малое пространство, и нелегко было следить за направлением улиц.
Главной нашей заботой за это время стало решение вопроса: ехать ли мне до самого Тобольска или высадиться где-нибудь на промежуточной станции, верст за сто или двести до города и там попробовать на лошадях или на лодках доехать до железной дороги? Благоразумнее, конечно, было последнее. Но перспектива новых поисков провожатых, возможная отсрочка поездки из-за отсутствия лошадей или лодок, наконец, незнание местных условий — все это послужило причиной решения ехать до самого Тобольска. Там, по нашим предположениям, неизбежен был обыск парохода, и я рисковал после семидневных треволнений попасть в руки полиции. Но разве можно в нашем положении предпринять что-нибудь без риску? Надо только сделать со своей стороны все возможное для обеспечения успеха.
Я принялся за более детальное изучение своего шкафа. Некоторые доски пола качались, и, поднявши одну из них, я ощупал довольно большое пространство, достаточное для того, чтобы человек мог спрятаться. Влезть туда да и лежать там было не совсем удобно, но эти неудобства легко было перенести при уверенности, что побег удастся.
Я принял определенное решение: перед Тобольском спрятаться в „подполье“ шкафа и прикрыть себя досками. При этом доски требовалось крепко заколотить, чтобы не было возможности заглянуть внутрь „подполья“. Тогда при обыске шкаф оказался бы совершенно пустой и никто не мог бы подозревать, что под плотно заделанным полом кто-нибудь прячется. Не станет же полиция разбирать пол парохода! Для этого у нее должны быть серьезные подозрения, а таковых пока не имелось.
Я попросил дать мне шнурок, чтобы точно измерить, какой длины доски еще нужны. Не хватало двух досок. При содействии друзей из пароходной команды их заготовили и передали ночью. Таким же путем доставили буравчик и винты, необходимые для закрепления досок (гвозди были неудобны, так как при вколачивании их был бы слышен стук).
У меня закипела работа. Я начал прилаживать доски, заготовлять отверстия для винтов и т. д. За шесть дней я так привык к темноте, что работал совершенно свободно.
Часа за полтора до прибытия парохода в Тобольск я спрятался в „подполье“. Друзья начали закрывать досками все отверстия. Я изнутри также работал и уже через десять минут оказался со всех сторон закупорен. Оставалось только лежать на спине и ждать. Кроме того, что места было очень мало, все страшно скрипело. Но было никакой возможности ни повернуться, ни спать. Мое новое помещение напоминало собой гроб, с той только разницей, что из него я надеялся выйти и продолжать свою прерванную жизнь еще на этом свете.
Мы рассчитывали, что мне придется пролежать в этом „гробу“ около трех-четырех часов. Так и случилось на самом деле.
Пароход остановился, и слышно было, как пассажиры его покидают. Мои друзья также намеревались отправиться в город. Я ожидал того момента, когда придут и освободят меня из добровольного заключения.
Какие-то люди подходили к шкафу и отходили, по никто его не открывал. Что-то очень долго разгружали пароход. За временем я следить не мог, так как в новом моем помещении не было ни одной светлой точки. Моментами казалось, что я жду целую вечность. Когда меня оттуда извлекли, я был поражен тем, что прошло только около трех часов.
Потом уже мне рассказывали, что на пристани была полиция, проверяла паспорта приезжающих, и подвергла беглому осмотру пароход.
Наконец слышу, как кто-то подходит к моему шкафу и уверенной рукой открывает дверцу. Но не шевелюсь — может, посторонний человек. Раздается условный стук. Я отвечаю тем же. Смелым ударом выбивается одна, вторая доска. Где былая осторожность, с которой ввинчивались винты и прилаживались доски? Бояться теперь нечего, так как на пароходе нет никого постороннего.
Я выползаю из своего „гроба“, запыленный, запачканный. С трудом привыкаю к яркому солнечному свету.
— Ну что, товарищ, не разучились еще ходить? Может, помочь? — приветствовал меня симпатичный молодой парень из пароходных друзей.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
