Лили посмотрела на Шона и наклонила голову, пытаясь скрыть от него охватившие ее сладкие предчувствия, но это ей не удалось. Все равно он видел ее насквозь.
Не сказав ни слова Лили, Шон широкими быстрыми шагами пошел к дому. Ей показалось, что он злится на нее. Насторожившись, Лили последовала за ним, и остолбенела, когда он схватил ее за руку, едва она переступила через порог. Шон привлек Лили к себе и начал целовать, дразня своими губами, доводя до исступления. У нее закружилась голова.
— Я скучал по тебе. — Он прижал Лили к стене в холле. Его руки раздевали ее — снимали очки, распускали волосы, расстегивали пуговицы, — а губы разжигали в ней огонь.
Лили сделала совсем слабую попытку воспротивиться. Но какой в этом смысл? Она хотела Шона так же горячо, как и он ее, скучала по нему так же сильно, как он по ней, и они оба знали это. Изголодавшиеся, они набросились друг на друга с такой страстью, которая раньше повергла бы Лили в ужас, но сейчас только возбуждала ее. Она хотела этого, хотела его, и ей доставляла удовольствие та решимость, с какой Шон стремился к ней. Это было пугающе и прекрасно: то, как он раздевал Лили, как летела на пол их одежда, как он обхватил ее руками, словно пытаясь слиться с ней в единое целое. Лили прижалась к его обнаженному плечу, поражаясь себе, и отдалась страсти, овладевшей ими.
Тяжело дыша, они приводили себя в порядок. Шон улыбался.
— Мисс Робинсон, я должен сделать вас честной женщиной. Я же мог повредить себе спину, а у меня турнир на носу.
— Я учту это. — Лили застегивала блузку. — Разве у тебя сегодня нет интервью? — В преддверии турнира отдел по связям с общественностью конторы Реда организовал для Шона серию встреч с журналистами.
Он кивнул.
— И не одно. За мной пришлют машину.
«Пришлют машину». Это было для Лили так же необычно, как видеть лицо Шона на телеэкране.
Проводив Лили до двери, он притянул ее к себе и снова поцеловал.
— Не думай, что я забуду свои слова. О том, что должен сделать тебя честной женщиной.
«Я и есть честная женщина, — хотела ответить ему Лили. — Я честно признаюсь, что люблю тебя».
Все еще ощущая поцелуи Шона и слабость в ногах, Лили вошла в кабинет 105 школы Лорельхерст. Она старалась держаться так, словно это было самое обычное начало учебного года. Ей хотелось снова стать мисс Робинсон, образцовой учительницей, для которой самое важное сейчас — подготовить классную комнату к занятиям. И все–таки Лили была не в своей тарелке, когда прикалывала чистые листы бумаги к стендам, помечала личные ящики и набрасывала план урока на следующую пятницу.
Она стала совсем другой. И — как это ни удивительно — чувствовала себя очень комфортно в своей новой роли.
Ее сестра наверняка сказала бы, что дело тут совсем не в роли.
Со двора доносился ритмичный стук. Лили выглянула в окно и увидела высокого мальчишку, который вел баскетбольный мяч по игровой площадке. Это был Рассел Кларк, один из ее любимых учеников прошлого года. Но как он вырос за лето! Лили надеялась, что он остался все тем же неудержимым оптимистом. Надеялась, что он будет таким всегда.
Отвернувшись от окна, она начала писать имена детей на карточках, которыми помечала парты. Каждое имя приходилось написать печатными, а потом письменными буквами: «Лоретта С», «Дайана К.», «Пит М.». В третьем классе дети должны были перейти от печатных букв к письменным.
Лили подготовила доску к первому уроку.
«Как я провел летние каникулы» — такова была обычная тема первого дня занятий. Лили начала писать оранжевым фломастером на листе, закрепленном на стенде:
Ездила в путешествие в фургоне.
Не ложилась спать целую ночь.
Сделала удар по мячу для гольфа на двести ярдов.
Научилась новому танцу.
Ела эклеры фирмы «Дрейк».
Влюбилась.
— Так–так. — В дверном проеме появилась Эдна в платье с росписью батик и расшитых бисером сандалиях. — Похоже, ты была очень занята. Не знала, что в Италии путешествуют в фургонах и едят эклеры «Дрейк».
Покраснев, Лили сорвала лист со стенда и скомкала его.
— Я не поехала. — Она коротко объяснила, что провела летние каникулы, колеся по стране в «виннебаго» с детьми Холлоуэев и их дядей. Произнесенные вслух, эти слова казались сумасшедшими и одновременно восхитительными.
— И как они? — спросила Эдна.
— Гораздо лучше, чем в начале лета. Но им предстоит пройти еще длинный путь. — На губах у Лили промелькнула улыбка. — Бывают такие моменты, часы или даже дни, когда они ведут себя, как и все другие дети. Потом что–то случается — приходит письмо на имя Кристел, или кто–нибудь из них находит карточку со счетом Дерека, — и я понимаю: им никогда не пережить этого.
— Речь не о том, что они должны пережить это. Они должны залечить раны и двигаться дальше. — Эдна отбросила за спину свои серебристые волосы. — Значит, все лето ты была влюблена в него, но так ему и не сказала?
А она–то надеялась, что Эдна ничего не заметила.
— Ну, не словами.
— Слова имеют значение, Лили. Ты же знаешь.
Она подумала о родителях, о том, как сильно ранят слова. Но они же и исцеляют — это Лили тоже знала. И все–таки она не ответила Эдне. Лили чувствовала себя чужой здесь, в своей собственной классной комнате, казавшейся ей прежде такой уютной и знакомой. Это был ее мир, ее сад, где росли дети — ее цветы. Сейчас все мысли Лили устремлялись к Шону и детям, а слово «дом» приобрело для нее совсем другое значение.
— Я разрываюсь на части, — призналась она Эдне. — Впервые я поняла, с чем каждый день сталкиваются работающие матери.
— Но большинство из нас неплохо с этим справляется, — ободрила ее Эдна. — Правда, дети Холлоуэев находятся в исключительных обстоятельствах. Я тут подумала… может, тебе взять отпуск и посвятить время семье?
От этих слов у Лили перехватило дыхание.
— Но это не моя семья!
— Нет? — Эдна указала на лист, который Лили комкала в руке. — Посмотри на свой список. Мне нелегко предлагать тебе это. Ты — одна из моих лучших учительниц, и я не хочу отпускать тебя, но если тебе нужен годичный отпуск, я дам на него согласие без всяких колебаний. Новая группа третьеклассников обойдется без тебя. Дети Холлоуэев — возможно, нет.
