попке, и, Боже, ее лицо было сном. Раскрасневшиеся и покрасневшие от адреналина, мои чернила вонзились в ее кожу.
Это был самый близкий к небесам человек, подобный мне, когда-либо добиравшийся до него.
Убирая свои пальцы от ее влагалища, что заставляет ее скулить от потери, я очень быстро просовываю их ей в рот через отверстие в пластике, позволяя ей почувствовать, насколько она сладка.
— Как нектар богов, Брайар. Ты их самый сладкий подарок. Я бормочу, она сосет мои пальцы, вытирая их начисто, прежде чем я начинаю стягивать джинсы, освобождая свой член из тюрьмы джинсового клада.
Он выпрыгивает, приземляясь прямо между скользкими полными щеками ее задницы, с толстого красного кончика капает предсперма. Я держу одну руку на поводке, в то время как другая тянется к корню моего члена, размазывая ее слюну и соки вокруг меня.
— Я собираюсь трахнуть тебя вот так, —мрачно рычу я ей в ухо, выравнивая свой нетерпеливый член с ее аккуратным входом, мое тело наполняется энергией от обещания опустошить ее. — Скажи мне, что ты этого хочешь, Брайар.
Она не пропускает ни секунды: — Хочу, блять, хочу, пожалуйста. — Практически дрожа, когда я сильно вошел в нее, наполняя ее до рукоятки. Она шире раздвигает бедра, позволяя мне проникнуть глубже под этим углом, и мы оба падаем в океан удовольствия.
Я упиваюсь звуками ее хныканья одновременно и от удовольствия, и от дискомфорта. Тяжело дыша сквозь зубы, пока ее тело вынуждено приспосабливаться ко мне. Я не даю ей много времени подумать об этом, потому что уже начинаю находить брутальный темп, толкая бедрами внутрь и наружу.
Вот что мы сделали. Посреди моего тату-салона мы трахались. Я украл ее дыхание, в то время как я засунул свой член так глубоко в нее, что она чувствовала бы меня годами. Нам не нужны были рождественские гимны и елка. Мы просто нужны друг другу и это. Эта яростная, разрушающая душу связь, которую я скорее умру, чем потеряю.
— Черт…— Она задыхается, ее тело не может делать ничего, кроме как стонать и подталкивать меня вперед своей киской. — Так близко. — Я дергаю поводок, резко вытягиваю воздух из ее легких, вся ее спина прижимается к моей груди, когда я толкаюсь вверх, моя свободная рука крепко обнимает ее за талию. Непристойные звуки наших тел, соединяющихся снова и снова, подпитывают меня, чтобы дать ей больше.
Я трахаю ее в зеркало, мое тело и член прижимают ее так, как ей нравится. Брайар нравилось, когда я толкал ее на неумолимые поверхности.
Ее ноги начинают трястись, ее тело обмякает, когда она изо всех сил пытается закричать, когда кончает на мой член, доя меня изо всех сил. Я полностью отпустил пластик, моя рука сразу же нашла ее бедро, чтобы схватить ее, чтобы я мог безжалостно врезаться в нее, преследуя свой собственный оргазм.
Пульсирующая напряженность ее подталкивает меня к краю, рука на ее бедре поднимается к ее голове, хватая пригоршню медово-светлых волос и дергая вверх. Ее голова, откинутая от зеркала, уставшая, раскрасневшаяся: — Моя. — Я стону, глядя в зеркало и встречаясь с ней взглядом.
— Твоя. — Она бормочет.
Мой оргазм захватывает меня, как только я вытягиваю толстые, теплые нити спермы, окрашивающие ее спину. Оно спазмируется и пульсирует, дрожит от силы. Я держу ее за волосы, наклоняя ее лицо так, чтобы она смотрела через плечо.
Мои губы впиваются в ее горячий рот, мой язык погружается внутрь, изливая все свои эмоции ей в горло. Надеясь, что этого будет достаточно, чтобы держать ее рядом, держать ее рядом со мной.
— Навсегда, Маленькая Воришка. — Я говорю, кусая ее нижнюю губу: — Это навсегда.
Я слышал ее сердцебиение, как и в ту ночь, когда она убежала от меня в лесу. Оно билось во тьме. Билось для меня.
Я попытался отдышаться, прислушиваясь к своему сердцу.
Прослушивание соответствует ее ритму.
Два сердца, которым суждено быть наедине, нашли друг друга, взялись за руки и продолжали биться.
Вместе.
Если бы я увидела еще один плакат с приветствием, я бы швырнула в него свой кофе.
Рождественские каникулы закончились, а это означало просыпаться на рассвете, а не ложиться спать. Мне понадобились месяцы, чтобы привести в порядок свой график сна после трех недель перерыва.
Между Лирой и Алистером я редко ложилась спать раньше пяти утра. Мой парень и лучший друг были ночными совами, которые перетянули меня на темную сторону. Теперь я брела по ступенькам своего первого лекционного зала, Лира прыгала впереди меня, как будто она не была лишена сна. В этом году мы обе посещали занятия по иностранному языку, и, к счастью, мы оказались у одного и того же профессора.
Я рухнула на стул, ударилась головой о стол перед собой и прикрыла глаза от яркого света внутри комнаты. Все, что я хотела, это заснуть, свернувшись калачиком в постели, а толстовка Алистера никак не могла меня разбудить.
Прилипший к ней запах только согревал меня и согревал.
Когда он сказал мне, что у него не будет уроков до десяти, я подумала, не швырнуть ли в него учебник. Тот, кто считал латынь в 8:30 утра хорошей идеей, мог провалиться в яму.
— Я умру от недосыпа. — Стону я.
— Как насчет того, чтобы не делать этого? — Алистер будет в депрессии, если ты умрешь. Я поднимаю голову всего на дюйм и вижу, как Рук скользит к нам в ряд с синяком под глазом и разбитой губой.
— Я надеюсь, что другой парень выглядит хуже, чем ты. — отмечает Лира.
Он только пожимает плечами, криво усмехается, прежде чем сесть и откинуться на спинку стула. Я чувствую запах травки, прилипшей к его одежде, как одеколон, красный край его глаз выделяет этот цвет.
Я, Лира и остальные мальчики постепенно стали друзьями. Я говорю постепенно только из-за Тэтчера, с которым у меня все еще были отношения любви-ненависти. Были времена, когда я могла представить, как задушу его до смерти, а иногда я не знала, как будет выглядеть группа без него.
Я
