друг друга. Как бы то ни было, последняя глава книги, безусловно, психологически связана с основной ее частью[603]. Более того, есть мнение, согласно которому эта глава связана со своими предшественницами композиционно[604] и логически[605].
Существует также мнение, что идеи последней главы «Государя» выглядят неожиданными на фоне остальной части книги. С моей точки зрения, это не так. Достаточно вспомнить в этой связи конец XII главы, чтобы в этом убедиться: «… Италию из конца в конец прошел Карл, разорил Людовик, попрал Фердинанд и предали поруганию швейцарцы». Италия доведена «до позора и рабства». На этом фоне призыв к восстанию против господства иноземцев выглядит совершенно логичным[606].
Стоит также отметить очевидное противоречие между точкой зрения, согласно которой Макиавелли является теоретиком и проповедником национального государства[607] (национализм в последней главе «Государя», как считают некоторые ученые, имел важное значение для гегелевской концепции национального государства[608]), и тем фактом, что автор не разу не упомянул stato, т. е. государство, именно в той главе, где он позиционирует себя как итальянского патриота. Но Макиавелли, конечно, никогда не был теоретиком и проповедником национального государства. Он просто хотел видеть свою страну свободной.
Обдумывая все сказанное и размышляя наедине с собой, настало ли для Италии время чествовать нового государя и есть ли в ней материал, которым мог бы воспользоваться мудрый и доблестный человек, чтобы придать ему форму – во славу себе и на благо отечества, – я заключаю, что столь многое благоприятствует появлению нового государя, что едва ли какое-либо другое время подошло бы для этого больше, чем наше.
Это первое предложение главы представляет интерес сразу по нескольким причинам.
Во-первых, речь идет именно о новом государе. Со всеми вытекающими отсюда для взглядов Макиавелли последствиями. В частности, необходимости не только создать новое государство и прийти в нем к власти, но и создать в ней новые законы и порядки. Кстати говоря, речь об этом пойдет в этой главе несколько ниже.
Во-вторых, обращает на себя внимание уверенность автора и в своем анализе, и в своем авторитете, который к концу чтения этого труда должен был, по мнению Никколо, появиться у его читателей.
В-третьих, бросается в глаза вроде бы авантюрное высказывание о том, что середина второго десятилетия XVI века была наилучшим временем для освобождения Италии. Драматический призыв иногда кажется комментаторам очень странным на фоне той стадии политического развития страны, когда национализм как таковой не играл сколько-нибудь важной роли. С моей точки зрения, Макиавелли был слишком хорошим аналитиком и мыслителем, чтобы не понимать, что политическая ситуация тогда была крайне сложной и не благоприятствовала исполнению его мечты. И все же определенные аргументы, которые будут рассмотрены ниже, у него все же нашлись.
В-четвертых, следует обратить внимание, что в «Государе» Макиавелли нигде не говорил об объединении Италии, только об ее освобождении. Последняя глава книги не является исключением. Наиболее логично предположить, что призывы к Медичи были только призывами возглавить борьбу за изгнание иноземцев из страны[609]. Хотя, справедливости ради, следует упомянуть, что есть точка зрения, будто Макиавелли не только говорил о создании объединенного итальянского государства, но и рассматривал его лишь как первый шаг к последующему образованию республики[610].
Как некогда народу Израиля надлежало пребывать в рабстве у египтян, дабы Моисей явил свою доблесть, персам – в угнетении у мидийцев, дабы Кир обнаружил величие своего духа, афинянам – в разобщении, дабы Тезей совершил свой подвиг, так и теперь, дабы обнаружила себя доблесть италийского духа, Италии надлежало дойти до нынешнего ее позора: до большего рабства, чем евреи; до большего унижения, чем персы, до большего разобщения, чем афиняне: нет в ней ни главы, ни порядка, она разгромлена, разорена, истерзана, растоптана, повержена в прах.
Может показаться, что логика Макиавелли в данном случае выглядит исключительно субъективно, пусть даже отдельные авторы и считают, что основой его рассуждений является диалектическая благоприятность создавшейся к тому времени ситуации[611]. Кажется даже, что это, скорее, логика отчаяния, больше основанная на эмоциях, нежели здравом анализе.
Однако обратим внимание, что здесь автор обращается к аргументам, использованным в VI главе в отношении названных легендарных героев. Бедственное положение народов был тот самый случай, без которого «доблесть их угасла бы, не найдя применения; не обладай они доблестью, тщетно явился бы случай». Иными словами, чем хуже, тем больше шансов у нового государя, обладающего подлинным virtù. В современной Макиавелли Италии ситуация была очень плоха; соответственно логике автора, тем больше шансов было у доблестного политика исправить положение и получить власть.
Следует также отметить, что в первом предложении данной главы говорится о материале, которому доблестный человек может придать надлежащую форму. А в VI главе отмечается, что судьба послала героям «только случай, то есть снабдила материалом, которому можно было придать любую форму…»
Разумеется, автор здесь движим своей собственной логикой и предложениями, однако они у него наличествуют. Больше того, теоретически его взгляды оказались вроде бы правильными. Об этом свидетельствует, в частности, история XX века с такими разными персонажами как Ленин, Рузвельт, Гитлер, Аденауэр – на любой вкус.
Здесь также ясно, что среди перечисленных героев-основателей Макиавелли, как уже говорилось выше, все-таки ставит на первое место Моисея. Одна из видимых проблем, правда, состоит в том, что тот так и не достиг Царства обетованного[612]. Возможно, автор не стал говорить об этом, чтобы не смутить Лоренцо, к которому формально была обращена столь страстная речь.
Были мгновения, когда казалось, что перед нами тот, кого Бог назначил стать избавителем Италии, но немилость судьбы настигала его на подступах к цели. Италия же, теряя последние силы, ожидает того, кто исцелит ей раны, спасет от разграбления Ломбардию, от поборов – Неаполитанское королевство и Тоскану, кто уврачует ее гноящиеся язвы. Как молит она Бога о ниспослании ей того, кто избавит ее от жестокости и насилия варваров! Как полна она рвения и готовности стать под общее знамя, если бы только нашлось, кому его понести!
Макиавелли снова упоминает Бога, причем в двух предложениях подряд. Характерно, однако, что тут же он, как и прежде, переходит к привычному для себя понятийному аппарату, ссылаясь на немилость судьбы (fortuna reprobato) – видимо, в этом случае имелся в виду Чезаре Борджиа. Как бы то ни было, надо напомнить все-таки о точке зрения, согласно которой зерно рассуждений Макиавелли зиждется на его христианском мировоззрении
