он каждый раз добивался успеха. Вспомните его первое предприятие – захват Болоньи, еще при жизни мессера Джованни Бентивольи. Венецианцы были против, король Испании тоже, с Францией еще велись об этом переговоры, но папа сам выступил в поход, с обычной для него неукротимостью и напором. И никто этому не воспрепятствовал, венецианцы – от страха, Испания – надеясь воссоединить под своей властью Неаполитанское королевство, уступил и французский король, так как, видя, что папа уже в походе, и желая союза с ним против венецианцев, он решил, что не может без явного оскорбления отказать ему в помощи войсками.
Этим натиском и внезапностью папа Юлий достиг того, чего не достиг бы со всем доступным человеку благоразумием никакой другой глава Церкви; ибо, останься он в Риме, выжидая, пока все уладится и образуется, как сделал бы всякий на его месте, король Франции нашел бы тысячу отговорок, а все другие – тысячу доводов против захвата. Я не буду говорить о прочих его предприятиях, все они были того же рода, и все ему удавались; из-за краткости правления он так и не испытал неудачи, но, проживи он дольше и наступи такие времена, когда требуется осторожность, его благополучию пришел бы конец, ибо он никогда не уклонился бы с того пути, на который его увлекала натура.
Обратим внимание, что папа Юлий II в этой традиционной для Макиавелли исторической иллюстрации своих теоретических воззрений рассматривается как светский государь. Ударное место рассуждений – ссылка на «время и обстоятельства», которые вроде бы исключительно подходили к стилю римского первосвященника. Конечно, последний неоднократно демонстрировал в политике и терпение, хотя обладал ярко выраженным взрывным темпераментом. Насчет «краткости правления» флорентиец был неправ – Юлий II был на престоле почти десять лет, а Александр VI – одиннадцать. Впрочем, к данному отрывку относятся многие предыдущие замечания к историческим примерам, которыми Макиавелли обосновывал свои позиции.
Итак, в заключение скажу, что фортуна непостоянна, а человек упорствует в своем образе действий, поэтому, пока между ними согласие, человек пребывает в благополучии, когда же наступает разлад, благополучию его приходит конец. И все-таки я полагаю, что натиск лучше, чем осторожность, ибо фортуна – женщина, и кто хочет с ней сладить, должен колотить ее и пинать, – таким она поддается скорее, чем тем, кто холодно берется за дело. Поэтому она, как женщина, – подруга молодых, ибо они не так осмотрительны, более отважны и с большей дерзостью ее укрощают.
Едва ли данный отрывок понравится современным женщинам да и не только им. Следует, правда, делать скидку на историческую психологию и образность выражений нашего автора. Возможно также, что здесь нашла свое выражение своеобразная ирония, свойственная ему[594]. А вообще не следует забывать, что почти всемогущественная фортуна по флорентийцу является женщиной[595]. Пусть утешает хотя бы это.
Отметим заодно, что Макиавелли никогда не приравнивал virtù к стремительности и натиску, как может показаться. Не случайно virtù здесь не упоминается. Скорее он говорил в этом отрывке о смелости или натиске как возможном средстве против недоброжелательности фортуны. Разумеется, речь идет только о частных случаях. В целом же по Макиавелли все происходит в соответствии с основными намерениями фортуны[596]. Однако борьба с ней все же не безнадежна.
Глава XXVI
Призыв овладеть Италией и освободить ее из рук варваров
В переводе Юсима: «Воззвание к овладению Италией и освобождению ее из рук варваров» (Exhortatio ad capessendam Italiam in libertatemque a barbaris vidicandam). Вероятно, именно это название заключительной главы дало основание предполагать, что Макиавелли хотел не просто освобождения Италии, но и объединения ее в единое государство. Хотя ничто в целой книге, в том числе в данной ее части, не подтверждает этой точки зрения.
В середине XX века считалось, что ни одна часть «Государя» не подвергалась таким многочисленным комментариям, как данная глава[597]. Она содержит призыв к Лоренцо и вообще всей семье Медичи повести Италию против иностранных захватчиков, причем сделать это под своим сильным и централизованным руководством. Посыл флорентийца заключался в том, что именно тогдашнее время наиболее благоприятствовало появлению нового типа государя. Есть даже точка зрения, согласно которой данная глава является уникальной страницей в литературе итальянского Возрождения[598]. Вообще восторгов много, хотя и скепсиса, не говоря уже о вопросах, тоже хватает.
Что касается вопросов, то давно уже отмечена существенная разница в стилях между основной частью работы и последней главой[599]. Неоднократно обращалось внимание, что в этой главе изложение становится эмоциональным, даже поэтическим, что особенно контрастирует с лаконичным, жестким стилем начала книги. Высказывалось мнение, что особенно удивительно обнаружить то, что Макиавелли надеялся на народный энтузиазм; бросается в глаза огромная разница между эмоциональным идеализмом последней главы и холодным анализом, свойственным остальной части книги[600]. С другой стороны, анализ присутствует и в данной главе, хотя и несколько «натянутый». Что касается других замечаний, то по тексту видно, что автор «Государя» действительно хотел надеяться на народный энтузиазм. В конце концов, тяжело все время обреченно полагать, что освобождение страны от иноземцев невозможно при своей жизни. Контраст действительно разительный, неизбежно заставляющий предполагать, что эта часть работы была написана позже по сравнению с предыдущими. Вполне возможно, что именно так оно и было.
В этой связи можно обратить внимание на тот факт, что после того, как Макиавелли сообщил Веттори в письме от 10 декабря 1513 г., что закончил свою «книжицу», но продолжает «ее пополнять и отделывать», приятель ответил, что готов получить работу, а в послании от 18 января 1514 г. указал, что до того, как не получит остальное, то будет не в состоянии определить, стоит ли показывать работу Джулиано. Общий вывод однозначен: Макиавелли послал Веттори неоконченный манускрипт.
Наиболее вероятно, что это было сделано потому, что автор в то время (январь 1514 г.) еще не решил, как должна выглядеть работа, чтобы быть благосклонно принятой[601]. Сказанное вполне укладывается в предположение о том, что последняя глава была написана несколько позже, чем основная часть книги.
С другой стороны, есть точка зрения, согласно которой последняя глава «Государя» вовсе не разнится радикально с остальной частью книги. Она отражает влияние Петрарки и Данте на Макиавелли, XXVI глава – это четкое отражение авторского стиля, который можно назвать поэзией в действии[602].
В принципе, как представляется, обе точки зрения имеют полное право на жизнь. Мне даже кажется, что они не столько противоречат одна другой, сколько дополняют
