с тех пор, как была опубликована “История света”. За это время я написал множество текстов, но практически ни одного художественного. Я занимался другими делами, думая, что мое собственное творчество подождет. А оно не подождало. Я даже забыл, что именно указал в своей заявке на стипендию.
А, точно: я хотел написать антиутопию про мир, в котором все уже загрузили себя на сервера, живут в облачных хранилищах и только изредка, как в отпуск, выбираются из виртуальной реальности в обычную.
В общем, передо мной стоял вопрос, что писать. А еще вопрос, зачем писать. До определенного возраста ты просто делаешь то, что у тебя получается, потому как это самый простой способ чего-то добиться. Но мне уже было почти тридцать пять. Вокруг появлялось все больше людей, которые стали, кем хотели, жили, как хотели, – и вдруг поняли, что все это бессмысленно. Попросту не нужно. Они пришли к своим прокисшим целям, которые, возможно, даже не были их собственными, и с непритворным изумлением обнаружили, что пятнадцать-двадцать лет назад приставили лестницу не к той стене.
Крайне редко на лице мужчины отражается растерянность, подобная той, когда он понимает, что полжизни штурмовал не ту гору.
А вдруг я один из них?
Мне казалось, будто в моей жизни что-то не так. Скорее всего, именно поэтому и в Братиславе все шло наперекосяк. Неслучайно, наверное, меня приняли за террориста: так же, как и у них, у меня внутри сидело неутолимое недовольство и я пытался подыскать для него весомую внешнюю причину. Неслучайно, наверное, тот странный охранник обратил на меня внимание – наверное, он что-то во мне почувствовал. Он же был из фильма братьев Коэн.
Я позвонил Нине. Хотел поделиться своими сомнениями. Но она стала говорить про парня, пришедшего в кофейню и заказавшего три капучино. Нина ждала, что придут еще двое, но никто не появлялся, а парень уже начал нервно вертеться, и поэтому Нина принесла ему три чашки; парень поблагодарил и завел беседу с теми двумя, которых на самом деле с ним не было. Он потягивал свой капучино, рассказывала Нина, а к двум другим чашкам даже не прикоснулся. Минут пятнадцать он о чем-то дискутировал, пока наконец не допил кофе; тогда я подошла к его столику и знаешь, что я спросила? Ты будешь смеяться, но мне просто не хотелось разрушать иллюзию. Я спросила: “Вы платите вместе или по отдельности?” Не знаю, что бы я стала делать, если бы он сказал, что по отдельности, но он заплатил за всех и еще оставил хорошие чаевые.
Проснувшись ночью, я всматривался в темноту. Что-то было не так. Мне вдруг страшно захотелось забраться внутрь тахты, на которой я лежал. Глупое желание, которому я не мог сопротивляться. А может, у меня попросту не было причин спорить с самим собой. Я был писатель-стипендиат, не способный писать, – разве не достаточный повод для того, чтобы, оставшись в одиночестве, вести себя немного экстравагантно? Я приподнял матрас и, забравшись в ящик для белья, снова опустил его.
Мне было не совсем понятно, лоно это или гроб. На нюх не определишь.
Я лежал так минут пятнадцать, а потом внезапно забеспокоился, что могу тут задохнуться. Я представил себе, что мне не выбраться, потому что сверху на этой тахте кто-то спит, а я стучу кулаками и не могу его добудиться. Потом до меня дошло, что сверху на тахте сплю как раз я. Что сверху сплю я, и изнутри мне самого себя не добудиться. Так что я задушу себя сам.
Б
Меня передали очередной, уже третьей по счету паре словацких полицейских. Они спросили, откуда я и что делаю в Братиславе. Я без обиняков ответил, что приехал по террористической программе, но полицейские ничуть не смутились. “У меня есть целых три месяца, чтобы спланировать, как поднять на воздух половину Братиславы”, – добавил я для ясности, а они только засмеялись, не подозревая, что я и в самом деле созрел для этого.
Мне опять пришлось сидеть, положив руки так, чтобы они были видны, но в остальном мое общение с полицейскими было крайне неформальным. Стражи порядка интересовались, пишу ли я поваренные книги, где можно в Брно познакомиться с девушками и где там готовят лучшие стейки. Припарковав машину возле общежития в Крамаре, полицейские удивились, почему гостя Словацкой Республики не смогли поселить получше, и чуть не вогнали меня в слезы. Когда я показывал им свое удостоверение личности, они в шутку спросили, правда ли, что я состою в ИГИЛе2, как думают их коллеги. Я ответил, что если они имеют в виду ночные богослужения, то да, в вигилиях я участвую регулярно.
– Да плюньте вы на это и найдите себе лучше какую-нибудь медсестру из Крамаре! – посоветовал один из полицейских, сопроводив свои слова жестом, в котором главную роль играли указательный и большой пальцы левой руки, сомкнутые друг с другом, и засунутый в это колечко указательный палец правой.
– Я подумаю, – пообещал я.
В чем-то он был прав.
как дела?
– Как дела? – спросила у меня Нина в Скайпе.
Как у меня дела? Да какие у меня дела? Мне не пишется и вообще довольно скучно. Я подготовил для радио “Влтава” передачу о Симоне Вейль и написал один отвратительный рассказ. Листаю Фейсбук, смотрю кино, а по вечерам – порно. Я же говорил тебе, что смотрю порно в основном, когда мне плохо. Так вот: сейчас я смотрю его часто. Если ты об этом узнаешь, то рассердишься или сразу меня бросишь, поэтому я тебе об этом и не рассказываю. Но что бы ни было у меня открыто на ноутбуке, я в любом случае не могу отделаться от ощущения, что трачу время впустую. В следующем году мне исполнится тридцать пять – ты знала? Земную жизнь пройдя до половины… А что если нам завести детей? Я знаю, тебя тоже коробит от этого выражения. Можно их настрогать. И это не годится? Тогда наплодить, как в старые добрые времена? Вот видишь, мы даже слово правильное не способны подобрать. Данте тоже был гордецом, который полагался только на самого себя, пока у него не начался кризис среднего возраста. Недавно мне приснилось, что идет война и что я убил кого-то, защищая тебя. Да, а вообще я совсем разучился говорить. Давай мы просто минут десять молча пообнимаемся? Угу. А по радио недавно передавали, что коралловые рифы скоро исчезнут. И шум в ушах все сильнее. Я сказал им, что не согласен ни с правой политикой средних пальцев, ни с левой политикой тревоги и возмущения, – всем им следует соблюдать свою
