Граф проследил, как Хинксон скрылся из вида, и повернулся к своему другу.
– Ты ведь меня знаешь, Генри, надеюсь? Если с твоего языка слетит хоть одно слово обо всем этом, уже я, а не Хинксон, буду тем, кто переломает тебе шею, и гораздо раньше, чем это успеет сделать он. А теперь – долой с моих глаз!
– И я не стану возражать, хозяин, потому как другого и не заслужу как стать обрубком! – отвечал грум, нисколько не смутившись.
Через час в библиотеку тихо вошел капитан Аудлей; он плотно прикрыл за собою дверь. Граф сидел за письменным столом и что-то писал. Он взглянул на брата и слегка ему улыбнулся. Капитан Аудлей посмотрел на недвижное тело Перегрина.
– Джулиан, ты абсолютно уверен, что?..
– Абсолютно.
Капитан Аудлей приблизился к дивану и наклонился над Перегрином.
– Чертовски скверно! – сказал он и выпрямился. – А что ты сделал с его грумом!
– А грум, – произнес Ворт, беря сургучную печать и прикладывая ее к письму, – увезен в некое место где-то возле Лансинга; его погрузили на один весьма подозрительный корабль, направляющийся куда-то в Вест-Индию. А уж доберется ли наш грум когда-нибудь до места назначения – это чрезвычайно проблематично, как я полагаю.
– Боже правый, Ворт! Но этого ты сделать не мог!
– Но я это сделал – или, вернее, это сделал для меня Хинксон, – спокойно сообщил граф.
– Но ведь это – риск, Джулиан! Что, если Хинксон тебя выдаст?
– Он не выдаст.
– Ты сошел с ума! – воскликнул капитан Аудлей. – А что же может ему помешать?
– Ты, вероятно, думаешь, что я плохо выбираю средства для своих целей, – прокомментировал слова брата граф.
Капитан снова взглянул в сторону Перегрина.
– Я думаю, что ты – просто проклятый хладнокровный дьявол, – сказал он.
– Возможно, – спокойно сказал граф. – Тем не менее, мне жалко парня. Но он сам назначил дату своей женитьбы, и это было равносильно смертному приговору. Его обязательно надо было убрать с дороги, и я, no-правде говоря, считаю, что выбрал для этого самый милосердный способ из всех, какие знаю.
– Конечно, я понимаю, что тебе надо было от него избавиться. Но – послушай, Джулиан, мне это все не нравится, все, что ты натворил! Как я теперь посмотрю в глаза Джудит, когда у меня на совести все это…
– Можешь успокаивать себя мыслью, что это все не на твоей совести, а на моей! – прервал его граф. Вдруг капитан совершенно неуместно вспомнил:
– Сегодня вечером она собирается в павильон.
– Знаю, я тоже туда собираюсь, – ответил Ворт. – А ты тоже пойдешь или будешь сидеть тут и оплакивать состояние Перегрина?
– О, успокойся, Джулиан! Я полагаю, мне надо пойти. Но должен тебе честно сказать: я чувствую себя почти убийцей!
– В таком случае, было бы разумно с твоей стороны поскорее заказать для себя ужин, – порекомендовал Ворт. – Ты почувствуешь себя куда лучше, когда поешь и выпьешь.
– Как же ты собираешься вынести его из дома? – спросил капитан, снова взглянув на диван.
– Да очень просто. Сюда через заднюю дверь войдет Эванс, и я передам парня ему. Он и сделает все остальное.
– О Боже! Молю Бога, чтобы ничего не сорвалось! – сказал от всей души капитан.
Однако план графа реализовался без сучка и задоринки. В одиннадцать вечера в аллею, не привлекая посторонних взоров, незаметно въехал простой экипаж. Из него вышли двое крепких на вид мужчин и через незапертую калитку тихо вошли во двор. В конюшне не было ни единой души. Двое вошедших двигались совершенно бесшумно, поднимаясь по железным ступеням, ведущим к задней двери. Ее открыл для них сам граф. Он переоделся – вместо суконного сюртука и светло-желтых панталон на нем теперь были бриджи и атласный фрак. Пять минут спустя он спокойно наблюдал, как безвольное тело Перегрина, завернутое в байковый плащ, было положено в экипаж. После этого Ворт вернулся в дом и закрыл на замок заднюю дверь. Затем он тщательно посмотрел в зеркало на складки на своем шейном галстуке. Зеркало висело в зале. Граф взял свою шляпу и перчатки и спокойным шагом вышел из дома, перешел мост через Стейн и направился в павильон.
ГЛАВА XX
После своего первого посещения павильона мисс Тэвернер побывала там еще много раз. Когда регент приезжал в Брайтон, он любил устраивать неофициальные вечера в своем летнем дворце. Его всегда можно было застать дома, и он оказывал самый радушный прием даже самым застенчивым из своих гостей.
Вряд ли можно было предположить, что регент почувствует к Перегрину такой же интерес, какой он явно проявлял к его сестре. Но даже и Перегрин был однажды приглашен в павильон на обед. Перри отправился туда с чувством большого страха, а вернулся домой, совершенно ослепленный величием всех апартаментов. К тому же на него в немалой степени подействовало и знаменитое диаболинское бренди, которым славились приемы у Регента. Перегрин пытался описать сестре дворцовый банкетный зал, но его впечатления от этого зала оказались весьма туманными. Он мог вспомнить только то, что сидел за бесконечно длинным столом, под люстрой высотой в тридцать три фута, сделанной из хрусталя, жемчугов, рубинов и бриллиантовых кисточек. Люстра свисала из купола, раскрашенного под восточное небо, а над ним простиралась листва гигантского бананового дерева. Перегрину тогда подумалось, что нет таких прочных цепей, которые могли бы удержать эту люстру. Он просто глаз от нее оторвать не мог. Он слабо помнил, что там было еще; кажется, золоченые колонны и серебряная шахматная доска; огромные китайские рисунки, выполненные на фоне инкрустированного перламутра; зеркала, отбрасывающие от себя сверкающий свет люстр; темно-малиновые шторы и кресла; межоконные столбы, покрытые жатым шелком светло-голубого цвета. Перегрин насчитал пять буфетов из розового дерева и четыре двери, украшенные японской инкрустацией на черном лаке. Никогда в своей жизни ему не доводилось бывать в такой комнате. А уж развлечения, которые были предложены гостям… ничего подобного в мире просто больше нет! Ужин был преотличный; он даже сказать не мог, сколько там было разных напитков! А когда убрали скатерти, на стол поставили столько разных нюхательных Табаков, ну не меньше чем дюжина сортов!
На свои ужины Регент дам не приглашал, потому что у него не было хозяйки дома, чтобы оказать им достойный прием. Однако дамы битком набивались на устраиваемые им концерты и приемы. Миссис Скэттергуд, памятуя о тех приятных вечерах, которые она проводила в павильоне, когда гостей там принимала миссис Фитцгерберт, покачала головой и сказала:
– Ах, бедняжка! Пусть люди болтают, что им вздумается, но я всегда буду говорить, что она ему была истинной супругой. И так же, как я слышала, считает и принцесса Уэльская. Хотя от нее, честно говоря, слышать такие слова довольно странно.
