пирожки и пичкала Суббулю, но ей не удалось снова превратить дочку в «Колобок».
— Чем же там тебя кормят, Суббулю? — спросил я.
— Не все ли тебе равно? — буркнула она сердито.
Но на расспросы матери ей пришлось ответить. Просяная каша да рисовый отвар — впору ноги протянуть от такой еды.
— Я бы сбежал оттуда, если б меня так кормили! — воскликнул я.
— А я буду учиться! — решительно ответила она. Да не суждено ей было учиться.
Я не сдал выпускных экзаменов в школе второй ступени, в то время как Суббулю окончила блестяще. Отец был очень огорчен моим провалом. Он всегда мечтал, что я стану инженером. Видя мрачность и подавленность отца, Суббулю не решилась просить его, чтобы он разрешил ей держать экзамены в колледж. Она была не по возрасту умной и чуткой девушкой и понимала, что отец не даст согласия. Вот она и молчала. Что у ней творилось на душе, никто не знал.
Я стал готовиться с частными учителями к поступлению в колледж. Теперь Суббулю не надо было заниматься, и она целые дни просиживала, читая книги, взятые в библиотеке. Она читала Чалама, Кутумбу Рао, Гопичанда, Муниманикьяма[93]. Мне было завидно, что сестра только и делает что читает интересные книги, а я должен корпеть над учебниками. А Суббулю еще словно перец мне на рану насыпала: дала прочитать написанный ею рассказ. Моя досада вылилась в недоверчивом вопросе:
— Ты, правда, это сама написала?
Она бросила на меня сердитый взгляд и буркнула:
— А ты думаешь, это наш отец написал, что ли?
Суббулю отправила свой рассказ в какой-то журнал, но его не напечатали. Тогда я счел этот факт доказательством, что рассказ плох, теперь склонен предполагать обратное.
В том же году отец договорился о замужестве Суббулю. Жених был молодой парень из небогатой крестьянской семьи — только что окончил школу, как и Суббулю. Свадьба была назначена через месяц.
— Суббулю, тебе жених нравится? — спросил ее я.
— Нравится или не нравится, не все ли равно. Брак по любви — пустая мечта, — ответила она безучастно.
Мать-то знала, что Суббулю этот сговор не по душе, но отца нельзя было переупрямить:
— Ты хочешь за инженера или доктора ее выдать? Пока такого жениха найдешь, дочке двадцать лет стукнет. Тогда без богатого приданого замуж не выдашь, а сыновьям что останется? — говорил он.
— Ни инженера, ни доктора не надо, я о них не мечтаю. Но не отдавай ты ее бедняку. Будет в нищете жить, и мы исстрадаемся, на нее глядя, — убеждала его мать.
Но отец — ни в какую. Вот и выдали Суббулю за того самого парня, которого выбрал отец.
Я в тот год все-таки поступил в колледж и несколько лет почти не видел Суббулю.
Когда я кончил учебу, у Суббулю было уже двое детей, она ждала третьего. Два раза она приезжала рожать домой, а на третий мать поехала к ней. Когда мать вернулась, я стал расспрашивать ее о Суббулю.
— Всего пятый год замужем, а уже трое детей. Так исхудала моя доченька, половинка осталась, — грустно ответила она.
Последний раз я видел Суббулю, когда она приезжала домой рожать второго ребенка. Она приглашала меня к себе, да я все никак не мог собраться. «Как же, разве ученые посещают дома бедняков», — сказала Суббулю с обидой.
Наконец я поехал в деревню, где она жила с мужем. Прибыл я туда в полдень; дом был заперт; женщина из соседнего дома сказала мне, что Суббулю в саду. Я разыскал ее, она встретила меня с радостью. Под деревьями играли ее дети; она взяла на руки грудного ребенка, я — двухлетнего малыша, а четырехлетний побежал за нами, держась за край сари матери.
— Сколько месяцев младшей? — спросил я, когда мы вошли в дом.
— Четвертый месяц, — ответила Суббулю. — Золотая девочка, не плачет никогда. Положишь — лежит тихо, как книжка…
Может быть, у нее и сил нет плакать, подумал я, глядя на истощенного ребенка. Суббулю быстро приготовила завтрак — рис, сваренный с зеленым горохом, и овощной суп, — совсем без масла. Не было и молока.
Вскоре пришел с поля мой шурин. Он только спросил, все ли благополучно у меня и родителей жены, быстро позавтракал и ушел снова на работу. Вечером, после ужина, он завел разговор о своих делах. У него был большой долг, но шурин надеялся за несколько лет его выплатить — тогда жизнь переменится.
— Жизнь переменится, когда будет социализм, тогда все заживут хорошо. Правда, братец? — заметила Суббулю.
— Ну, ты бы лучше помолчала, — резко сказал ей муж.
— Твой шурин не любит, когда заводят речь о социализме, — снова обратилась ко мне Суббулю.
— Почему? — спросил я.
— Не только те страшатся социализма, у кого заводы и роскошные автомобили. Его пугаются все собственники, даже если все их богатство — шелудивый пес да яловая коза. У твоего шурина поле — десять акров, а долг — десять тысяч рупий. Как же ему не бояться? — смеясь, ответила сестра.
— Через пять лет с долгами расплачусь, еще земли прикуплю, — сердито буркнул ее муж.
Такие люди верят вопреки рассудку. Что я ему мог сказать? Чем я мог помочь им? Лучше поскорее уехать…
— Мне пора, сестренка…
— Ну, что ж, до свидания! Приезжай летом…
— Ладно…
Я подумал, что вряд ли приеду, но поехать пришлось. Летом мы получили известие, что Суббулю тяжело больна. Мы все сразу собрались и поехали. В доме было полно народу, доктор делал Суббулю укол. Когда он вышел, я догнал его и спросил сдавленным голосом:
— Что с
