Читаем без скачивания Кто ищет, тот всегда найдёт - Макар Троичанин

— Если бы да кабы! — взрываюсь я, словно она стибрила у меня месторождение. — Нельзя, что ли, толком сказать, что там есть?

— А зачем говорить? — улыбается ехидно. — Посмотрите в свою трубу — увидите.

Так бы и врезал промеж глаз, да нельзя — женщина. И маршруты не кончены, пробы тащить некому. Подождём до вечернего жертвоприношения. Встаю и с неохотой в отяжелевших ногах двигаю дальше по маршруту, а он после взгорка спускается вниз и скрывается в зарослях ручья, и весь спуск закрыт каменной лавиной.

Крупные угловатые обломки глубокой древности, почерневшие, заплесневевшие и покрытые тонкой плёнкой лишайников, лежат внавал. Не то, что треногу, ногу устойчиво не поставить — того и гляди шатнётся какой-нибудь, потеряешь равновесие и считай шишки и ссадины. Настроение и без того паскудное, а тут ещё этот природный бардак. А ещё говорят: в природе всё гармонично! Дулю! Гармонично в парке культуры. Спускаюсь, не оглядываясь, тащу за собой упирающегося Сашку, пока не почувствовал под ногами надёжную мягкую почву и можно стало присесть и унять противную дрожь в напряжённых ногах. Э-хе-хех! Старость — не радость. Гляжу, а Алевтина ещё наверху. Слабосильно, двумя тоненькими руками, упираясь хилыми ногами, отворачивает булыги в надежде добыть горсточку древней минерализованной пыли пополам со мхами, а и такой нет. Вот что значит отсутствие передового производственного опыта. Кравчуковские стахановцы в таких случаях делят одну пробу на три-четыре или сбегают на край курумника и принесут оттуда взамен. Какая разница: земля — она везде земля. А Алевтина не знает. Пойти, что ли, подсказать ей? Или дать помучаться за то, что обманула с месторождением? Встал, кряхтя, полез орлом навстречу, еле передвигая занемевшие костыли. Стали вдвоём делать каменные норы, выскребать, ломая ухоженные когти, мелкий щебень с какой-то непонятной рыхлятиной. В лаборатории раздолбят, сожгут, сделают геохимический анализ и — нет ничего! Зря надрывались. Такая наша жизнь: тонна породы — грамм руды. Когда спустились, дали и ей возможность посидеть. Ничто её не берёт: сидит и лыбится, довольная.

Конец маршрута остался за ручьём, тем самым, в верховьях которого был наш вигвам. Здесь водный поток пошире, но перейти вброд можно. Потом попёрли, торопясь, по магистрали, которая с трудом угадывалась в густых зарослях калины, шиповника, чёртова дерева и других дьявольских кустов, цепляющихся за одежду и лупящих по лицу. Небрежно сделанные затёсы на тонких стволах клёна, берёзы, тополя, осины почти не видны, ёлки пачками натыканы на дороге, ноги путаются в зарослях высокого засохшего папоротника и сухой травы. То и дело спотыкаешься об упавшие стволы и ветки, оголённые гнилью и скользкие. Хуже тропы в тайге не придумаешь. Да ещё и камни кто-то понакидал как попало, и идти из-за них всё муторнее и муторнее, и так до магистрального кола злополучного маршрута.

Обратно ручей перешли около самых обвалов со скалы. Там он, урча и ворча, с трудом просачивался между гигантскими глыбами, постоянно сверзающимися в русло. Когда подошли вплотную, я удивился: мне казалось, что тогда я прилип к вершине Эвереста, а отсюда в высоту было всего-то метров 100. Ну, не 100, так 50. Двадцать — верных. Мне и этих хватило бы, чтобы превратиться в молодой и прекрасный обезображенный труп, так как на всём пути падения пришлось бы натыкаться на остроугольные известняковые колуны. Смотрел, смотрел снизу — магнитометра не видать. Придётся лезть. А зачем? Зачем мне изуродованный прибор, к тому же благополучно списанный? Зачем мне одно измерение — больше по расстоянию не получится? И всё равно что-то тянет, зудит, толкает. Алевтину с Сашкой послал в обход и, вспомнив кстати, что умный в гору не пойдёт, умный гору обойдёт, покарабкался по природным неровным ступеням, кое-где сходя на убегающий из-под ног щебёночный эскалатор. Добрался до самого вертикального обрыва, нависающего где-то высоко-высоко над самой головой. Если какой валунишко-шалунишка свалится, то вниз покатятся два — он и моя дурная голова.

Ну, сделал замер и что? Огляделся, вижу: ниже под громадным обломком приткнулся мой несчастный товарищ. Еле-еле добрался к нему. Окуляр разбит, зеркальце оторвано, уровни вдребезги, по корпусу сплошные вмятины и царапины, два крепления к треноге из трёх срезаны — как и я, он из последних сил сражался за жизнь. Подхватил его под одну мышку, целый прибор — под вторую, повернулся, встал на камень, чтобы выбраться, а он поехал вместе с ногой. Еле успел возвратить её на место, но как-то неловко: что-то в выздоровевшем колене щёлкнуло, резануло, меня развернуло, и я, сев в каменную реку, потёк вместе с ней, всё ускоряясь, вниз. Руки заняты, пришлось расщепиться ножницами и цепляться за берег здоровой ногой. С трудом удалось, ещё раз развернуло и уложило поперёк русла. Каменный поток даванул на меня сверху и тоже замер. Хорошо, что не перетёк, а то был бы мне уютный каменный саркофаг. Осторожненько, не дыша, сажусь, кладу приборы на берег и на руках выбираюсь на сушу. Фу-ты-ну-ты, лапти гнуты! Резво поднимаюсь на ноги — ого! — коленку-то больно! Вот тебе, бабушка, и Васькин день! Неужели опять разодрал? Пробую сгибать-разгибать — ничего, терпимо. У страха глаза вытаращены! Пробую ещё раз опереться на ноющую ногу — больно, конечно, но не так, чтобы уж очень. Улыбаюсь сам себе: пуганая ворона и упавшего сыра не хочет. Ничего, разойдусь. Со стороны слышится: «Ау!» Вот, уже потерялись, где уж тут болеть! Сел на кусок скалы, собираюсь с духом и думаю. Какая-то ненормальная скала. Будто заколдована. Второй раз одним и тем же коленом шмякаюсь. И тянет на неё. Поневоле поверишь в тёмные силы. Наверняка здесь скрыта какая-нибудь дьявольщина. Какая-нибудь злобная Хозяйка известняковой горы сидит где-нибудь в подземелье и чарами молодых и способных геологических дел мастеров заманивает. Все эти глыбы не иначе как завороженные несчастные. Лицо у неё белое, известковое, в глазах рудные минералы сверкают, губы алые от моей и ихней крови, а одёжка пёстрая, вся из скарнов. Иногда, наверное, на поверхность выходит, чтобы наметить очередную жертву. Наверняка где-нито рядом шастает. «А-у!» — слышу. Вот она! Алевтина! Как я сразу не допёр? Плоская как известняковая плита, белая, не загорит, как ни старается, и каменная, что внутри, что снаружи. А я ещё хотел её на плаху, идиот недогадливый — только бы топор затупил. Вот она, Хозяйка, легка на помине! Пробирается ко мне по глыбам, да так легко, словно впривычку.

— Что с вами? — и в голосе неподдельный испуг.

— Ногу слегка подвернул, — вру. Нечистой силе можно врать.

— Помочь?

Ни в жисть! Ещё превратит в глыбу, и пикнуть не успеешь.

— А где Сашка? — спрашиваю, надеясь, что он возьмёт приборы.

— Наверху.

Вздыхаю.

— Сам выберусь.

Беру приборы в обнимку и медленно продвигаюсь к кустам. Нога ноет, напоминая о Хозяйке, но терпит. Может, стерпится-слюбится с Известнячкой? Вверх лезем не так, как вниз по осыпи: Алевтина налегке взлетает козочкой, а я, перегруженный — старым козлом, опираясь полностью только на одно копыто.

— Давайте, — предлагает милостиво, — я понесу, — тянется к приборам. Но я не отдаю. Принципиально. А в чём тот принцип, не знаю. Принципиально — из вредности. В общем — лезем. Быстро сказывается, да долго делается.

Наверху, оказывается, солнце светит. Сашка, распластавшись, валяется на скале, греется как уж, отбросив рюк и журнал. Увидев меня сквозь глазные щёлочки, медленно, осоловело садится. Я, не тратя нерастраченной ещё энергии на внушение об уважении старших, устанавливаю на скале, подальше от края, ломаный прибор и начинаю укреплять его треногу камнями. Виноватый помощник встаёт и вкладывает свою лепту. Алевтина смотрит и спрашивает в недоумении:

— Зачем?

Вот непонятливая! Объясняю, не прерываясь:

— Я памятник воздвиг себе…

— А-а, — обрадовалась чему-то она и тоже стала помогать. Так и воздвигся он, мой первый памятник, на самом высоком и красивом месте, символизируя неукротимую волю к жизни и бестолковую дурость.

Осталось сделать одно-единственное измерение на той самой точке и — Вася! Идти туда, однако, неохота. Мало ли что ещё придумает нечистая сила! Правда, толкуют, что на миру и смерть красна, но пусть кто-нибудь другой попробует. И памятник поставил некстати, как будто заранее похоронил героя. Как ни понуждаю себя, а ноги не идут. Что делать? Вспомнил: когда что-то очень не хочется делать, постарайся договориться с самим собой, пойди на компромисс с угрызениями совести. У меня, слава богу, это нередко получается. Так и сейчас, кое-как угрыз и встал с прибором в пяти метрах от мыска, быстренько измерил и быстренько отошёл, чтобы не провоцировать Хозяйку.

А она на меня — ноль внимания, уже собралась, и Сашка тоже. И пошли мы, солнцем палимые, по останцу маршрута: они впереди, выдалбливая, собирая и таща пробы, а я сзади пасу, прохлаждаясь с прибором на плече. Нога, подлюга, побаливает, портит победное настроение, но сама идёт. Почва на маршруте нормальная, втроём быстро закончили и, не передыхая, рванули что есть сил, еле передвигаясь, в лагерь. На подходе хватанул в лапу снежку, что ещё не стаял в глубокой ложбинке у тропы в тени густых кустов, утёр потную морду и от полноты чувств петь захотелось. Затарарамил «Лунную» и совсем воспрял, несмотря на ноющее колено. Что ни говори, а жизнь — недурственная штуковина, особенно когда доделаешь отложенное дело.