Государь, едва завидев своего любимца, без обычных предисловий, заключавшихся в лицемерном самоуничижении, жалобах на неблагодарность подданных и рассуждениях о том, что он не сегодня-завтра оставит трон и уйдет в монастырь замаливать грехи, разразился чудовищной площадной бранью и потребовал поведать ему немедля о том, какой… (нехороший человек), у которого вместо головы… (совсем другие органы), додумался пригласить в столицу этих… (очень плохих) поморов… (родственники которых еще хуже).
Ответ напрашивался сам собой. Малюта вздохнул и сдал Басмановых с потрохами. Он, конечно, еще подержал бы их на коротком поводке и извлек из зависимого положения вельмож максимальную для себя выгоду, но в данной ситуации следовало думать не о какой-либо выгоде, а о спасении собственной шкуры. Поэтому Малюта напомнил царю, что именно Басманов-старший не только вызвал поморов в стольный град, но и заставил его, Малюту, угробить тайный отряд в ночном нападении на заставу, а также предложил пригласить на пир того самого дружинника, который наделал столько шуму, причем при явном попустительстве басмановских молодцов, которые якобы не могли справиться с одним человеком. Не могли или не хотели? Здесь опытный царедворец тонко намекнул, что имеет место не просто нерадение, а злой умысел, ибо ежели рассказать кому, что один худосочный дружинник на царевом пиру разбросал сотню опричников, то окромя срама и недоверия вряд ли что выйдет.
Когда Малюта замолчал, царь погрузился в тяжкие раздумья. Заданный им вопрос был, конечно, риторическим, поскольку он сам чуть больше месяца тому назад одобрил хитроумный замысел Басманова-старшего относительно вышеупомянутых поморов. Но его любимцы явным образом опростоволосились, причем поставили под угрозу не что-нибудь, а его собственную жизнь. Ивана Васильевича передернуло от воспоминаний, как буквально в нескольких шагах от него валил дюжих молодцов, словно снопы соломы, безоружный дружинник, явно способный, при желании, в два прыжка достичь трона и свернуть ему, самодержцу всея Руси, шею одним небрежным движением. Теперь государю требовалось для самоуспокоения найти и наказать виновных в том животном ужасе и чувстве собственного бессилия, которое он испытал вчера в своем дворце. Причем, как всегда, нужно было свершить возмездие чужими руками, стравливая подданных, рвущихся к подножию трона, заставляя различные, примерно равные по силе группировки противоборствовать друг другу, чтобы они не могли объединиться и сговориться против него. И необходимо было придать грядущей опале и казни видимость справедливости и законности, оправдаться перед самим собой и перед Богом, молитвы к которому он возносил денно и нощно, но были ли они искренни, или царь так же лицемерил, обращаясь к Всевышнему, как и в общении с людьми, – неведомо.
Царь в конце концов пришел именно к тому решению, к какому он приходил всегда, когда возникало хотя бы малейшее подозрение в предательстве бояр, даже самых близких ему. Судьба Басмановых была предрешена. Малюта получил соответствующие указания, содержание которых было настолько кошмарным, что невольно вздрогнул даже этот, казалось бы, ко всему привычный специалист по грязным делам.
Однако грядущее наказание Басмановых еще не решало основной проблемы, и Малюта получил приказ любыми способами, вплоть до созыва боярского ополчения, немедля выдворить проклятых поморов из столицы, чтобы впредь это безмозглое и, видать, потому и бесстрашное дурачье даже на пушечный выстрел не приближалось к особе самодержца. Также государь напомнил своему подручному, что отправка воистину царского подарка дражайшей невесте Елизавете не должна задерживаться ни под каким предлогом. Ради этого дела велено было даже отсрочить наказание Басмановых, поскольку и они, и многие из их людей были тесно связаны с сим мероприятием, которое трудно было организовать вновь в короткий срок, тем более что английские послы уже находились в столице.
Малюта, низко кланяясь, пятясь задом, покинул царские покои и несколько минут стоял в передней, отвернувшись к стене, чтобы охрана не видела капли пота на его побледневшем лице. Он нисколько не сочувствовал Басмановым, но почему-то не ощущал особой радости от победы над ними, в результате которой он существенно возвысился в государственной иерархии. Удачливого царедворца вдруг неприятно кольнула мысль, что рано или поздно подобная опала может коснуться и его самого. Однако Малюта тут же отогнал поганую мыслишку и решил еще внимательнее контролировать царское окружение, чтобы никто не смог в будущем так же оговорить его, как он только что очернил Басмановых.
Вернувшись в свой дворец, Малюта принялся было размышлять о том, как выполнить царево поручение относительно выдворения поморов. Он, конечно, нанес им чувствительный удар, о котором, кстати, можно будет при случае поведать царю, весьма любящему всевозможные подлости и убийства из-за угла, и заслужить царскую похвалу за ловкость и усердие. Однако Малюта не мог пока представить, что он будет делать, если дружинники вдруг почему-либо заупрямятся и не пожелают выполнить царский приказ о возвращении обратно в северные леса. Внезапно ему пришлось прервать свои размышления, поскольку прибежал один из его верных помощников и доложил, что Прошка, с вечера проводивший допрос, до сих пор из пыточного подземелья не вышел, а затворился там вместе с палачом Филькой и на стук не отвечает, тогда как горбатый Кирька за полночь выехал за ворота с трупом, оставшимся после допроса, но до сих пор не вернулся.
Малюта, встревожившись не на шутку, самолично отправился в подземелье для расследования сего чрезвычайного происшествия. Когда с трудом выломали дверь, запертую изнутри на засов, то сразу же почувствовали сильный запах угара. После того как помещение проветрили, Малюта внимательно осмотрел задвинутую вьюшку очага, труп палача, который, по всей видимости, потеряв сознание от угара, упал и еще вдобавок треснулся мордой об скамейку, и Прошку, мирно спавшего вечным сном, уронив голову на свиток с записью допроса. Прочитав эту самую неоконченную запись, Малюта полностью успокоился, поскольку стало ясно, что имели они дело не с хитрым и могущественным противником, а со свихнувшимся ничтожеством, труп которого был вывезен сегодня ночью в последний путь. Гибель верного и осведомленного Прошки была лишь досадной случайностью, от которой не застрахован никто, но сия случайность никак не могла нарушить дальнейшие планы. Пропажа второго палача была единственным тревожным фактором, но после тщательных размышлений Малюта не нашел, как это может повредить его намерениям по вывозу библиотеки: во-первых, палач ничего не знал, во-вторых, он был немым и, конечно же, неграмотным, поэтому ежели горбуна даже захватили некие тайные враги, каковых, судя по Прошкиным записям в дознавательном свитке, на самом-то деле вовсе и не было, то его допрос все равно этим мифическим врагам ничего бы не дал.
