Затем, чуть обернувшись к Михасю, нарочито резко бросил:
– А ты, Михась, в следующий раз стреляй! Почто пистоли-то с огненным боем нацепил?
Малюта тихо обалдевал от всего происходящего. Знакомое имя «Михась» и невиданная ловкость помора, рассказы о которой Малюта счел вымыслом, произвели на него потрясающее впечатление. Он теперь наконец-то осознал, почему царь сегодня утром столь настойчиво и яростно требовал скорейшего выдворения дружинников из столицы. Ранее они были для Малюты лишь безликими абстрактными пешками в большой политической игре. Теперь же поморы стояли перед ним во плоти, бесстрашные и уверенные в себе, явно не боявшиеся ни его гневного взгляда, ни царевой немилости, ни угроз опалы и казни, ни черта, ни дьявола. Он поверил, что эти безмозглые деревенщины, не задумываясь, начнут пальбу в его собственном доме, устроят те страшные взрывы, каковые они не далее как вчера произвели в том кабаке, где их убивали Малютины тайных дел мастера вкупе с Хлопуниными соколиками, и в басмановском тереме. А вдруг они прознали про виновников убийств и пришли мстить? Всесильный вельможа, при всем своем мужестве, просто похолодел от страха.
И действительно, как в кошмарном сне, поморский военачальник заговорил именно о том, чего Малюта так боялся.
– Конечно же, ведомо тебе, боярин, что много бойцов дружины поморской вчера полегло, злодейски убиенных во время несения службы государевой. Однако самое печальное, что пали они жертвой коварства и предательства одного из людей наших. Видать, растлило его пребывание в стольном граде, роскошью и соблазнами прельстило. Сегодня на рассвете изобличили мы злодея и казнили выстрелом в сердце поганое. Однако боюсь я, что дружинники мои, потерями и предательством удрученные, службой непрерывной и опасностями смертельными изнуренные, также духом ослабнуть могут и легкой добычей лукавого в стольном граде, непривычном им нравами, стать. Посему челом тебе бью с просьбой нижайшей и почтительной: отпустить нашу дружину усталую восвояси в северные вотчины для отдохновения.
Малюта не верил своим ушам. Резкий переход от чувства смертельной опасности и собственной беспомощности к чувству глубокого облегчения и радости оттого, что он с блеском может выполнить труднейшее поручение государево, заполнил все его существо, и он на какое-то время утратил способность соображать, глубоко проникать в замыслы противника, подозревать всех и вся в скрытом коварстве, предусматривать запасные страховочные варианты.
Дымок, четко угадав момент, когда собеседник утратил бдительность, продолжил свою игру в точном соответствии с замыслом отца Кирилла.
– Даже вот этот боец наш отличный, – Дымок указал на стоящего за его спиной Михася. – И то, на царский пир приглашенный, от чести невиданной голову потерял, упился до неприличия и в общую драку ввязаться посмел, в результате чего с позором в окошко был вышвырнут и, не помня себя, кое-как до дома добрался ползком. Мы осудили его, конечно, пожурили как следует, но наказывать строго не стали, ибо какой же пир без кулачной забавы молодецкой? Ведь верно, боярин?
Малюта только махнул рукой, давая понять, что такие мелочи, как хмельное побоище, и обсуждать-то не стоит.
– А посему, – продолжил Дымок, – прошу тебя, боярин, немедля собственноручным приказом письменным повелеть нам завтра поутру покинуть стольный град всей дружиной через заставу северную. Сим приказом ты нам великое одолжение сделаешь, ибо из него будет следовать, что покидаем мы поприще непосильное не от худости своей, а по повелению государственному. Иначе же останемся мы здесь надолго, жалкое существование влача, ибо не посмеем мы без приказа письменного покинуть рубежа воинского, дабы избегнуть нам позора в местах родных, не подвергнуть сомнению честь и славу свою ратную. И еще сей приказ письменный надобен, чтобы стража нас, сирых, на заставе, через коею мы проследуем, также осмеивать не стала, что для чести нашей опять-таки непереносимо будет.
Малюта, с ужасом представив, что придурки-поморы действительно могут остаться в Москве неизвестно насколько из-за дурацких соображений о какой-то там чести, не раздумывая, схватил перо, лежавшее на столе среди свитков, и, взяв чистый лист пергамента, начертал на нем в верхнем левом углу:
«Дружине поморской».
И далее, через весь лист:
«Повелеваю немедля покинуть град столичный через заставу северную…»
– Добавь: «со всем скарбом соответствующим», – буквально продиктовал Дымок, внимательно следивший за Малютиной писаниной.
Малюта послушно дописал:
«…со всем скарбом соответствующим».
Поставил свою замысловатую характерную роспись, привычно посыпал пергамент песком из песочницы, стряхнул, подал Дымку.
Тот еще раз перечитал, удовлетворенно кивнул, свернул вчетверо, спрятал за пазуху.
– А теперь, боярин, еще одна к тебе просьба почтительнейшая. Пошли своих людей осмотреть да опознать труп предателя, коего из рядов своих мы сегодня пулей вычеркнули. Может статься, что он кому-либо обиды чинил неправедные от нашего имени, так мы хотим, чтобы люди ведали: не поморская дружина их огорчала, а злодей-оборотень. И ежели найдется кто-нибудь из честного народа, от предателя упомянутого натерпевшийся, то отдадим мы вам труп сей смердящий на позор и поругание, чтобы выставлен он был на площади с головой, от тела отчлененной, на копье насаженной, вместе с трупами воров и разбойников, коим он, видать, и продался, как Иуда, за тридцать сребреников.
Понятно, что Малюта сразу же, без раздумий согласился поспособствовать поморским дружинникам в столь богоугодном деле. Он мгновенно прикинул, какие дополнительные выгоды со стороны и государя, и некоего посла английского сулит ему предложение сих простодушных недотеп. Малюта пообещал без промедления, еще до полудня, прислать в Ропшину усадьбу своих людей, якобы действительно обиженных неким дружинником, для опознания тела казненного предателя.
Дымок простился с хозяином с чувством глубокого удовлетворения, в очередной раз восхищаясь умом и прозорливостью дьякона Кирилла, практически полностью предугадавшего весь ход беседы, и твердым строевым шагом покинул палату. Михась неотступно следовал за сотником. Двери перед ними распахнулись как бы сами собой. Дымок автоматически сделал привычную паузу, чтобы сбить ритм движения, на который мог ориентироваться вероятный противник, и пошел не прямо в дверь, а сместился влево, контролируя плечом створку. Михась тут же сместился вправо, стремительным движением, опережая командира, выскользнул в сени и, резко развернувшись в противоположную от первоначального направления сторону, чтобы уйти от возможного удара, подстраховал Дымка, оказавшись в тылу у предполагаемой засады. Но засады не было. Вместо прежних телохранителей у дверей стояли два тщедушных отрока в белых одеждах. Лешие беспрепятственно покинули Малютин дом, вскочили в седла, и грозная кавалькада стремительно понеслась к месту дислокации, в усадьбу боярина Ропши.
