носит, был человеком, командиром. Кстати, об НКВД. Вы забыли про 278-й стрелковый полк НКВД, который сражался в Баксанской долине в сорок втором году?
— Говорить ты горазд, — покачал старик головой. — Ладно, хватит в ступе воду толочь. Заходи, коли пришел. Чаю выпьем, расскажешь, что за нужда у тебя ко мне.
…Они сидели под навесом. Вода вскипела в чайнике, стоявшем на летней печурке, и они пили чай из больших кружек. Тут Матвеев и рассказал, что тогда же, в 42-м году, погиб его старший сын. Погиб здесь же, в Приэльбрусье. Очевидцы рассказывали, что командир бросил своих бойцов в атаку на склон, в верхней части которого засели егеря из «Эдельвейса». Атака была бессмысленной, даже глупой, потому что без артиллерии, хотя бы без минометов, была невозможна. Достать немцев вот так с наскока было нельзя. И сын альпиниста, сам в прошлом хороший альпинист, предложил командиру ночью обойти егерей и сбросить их с перевала. И даже по карте путь показал, каким можно пройти. Знал он эти места, хорошо знал. Но у командира был приказ любой ценой сбросить немцев с высоты. И он эту цену заплатил. Большую часть стрелковой роты положил на этом склоне. И вроде бы сняли того командира, куда-то перевели с понижением в должности. Это потом старик узнал. Да и не успокоилось бы отцовское сердце, если бы того командира даже по решению трибунала расстреляли. Сына уже не вернешь.
— Все понимаю, отец, — выслушав рассказ Матвеева, отозвался Буторин. — Я ведь воевать начал еще до сорок первого года. Хорошо знаю цену человеческой ошибке. Когда бухгалтер ошибается, предприятие несет убыток, премии коллектив не получит, штраф директор заплатит. А на войне дело другое, тут другая цена за ошибку. Этим она и страшна. Воевать всем надо, да не все родились солдатами и командирами. Но когда такая война приходит, в строй встают все. И вечная память в сердцах народа тем, кто полег в этой войне.
Матвеев предложил было выпить чего покрепче, но потом посмотрел на гостя и решил, что не время. Раз по делу пришел человек, то к делу пора и переходить. Выслушал, хмуро рассматривая карту, покивал.
— Дело, конечно, говоришь. Такое учудить здесь можно. Очень даже легко. Иной раз чихнуть боишься на снежнике, а тут взрывчатка. Не знаю даже, чем помочь тебе, майор. Никого в долине из альпинистов не осталось. Война всех разбросала. Я уже не ходок, возраст не тот, руки слабеют.
— Я надеялся, что вы еще можете. Опыт — дело сильное, — вздохнул Буторин.
— Могу! — недовольно бросил старик. — На табуретке посижу и еще сто метров пройду. Табуретку с собой возьмем? Тебе молодых надо собрать, кто ходил по этим хребтам. Тут ведь по карте место не укажешь. Там смотреть надо, в горах смотреть. Можно в пяти шагах пройти — и не понять, что именно это место для закладки заряда и нужно. А ты мне про карту толкуешь. А если кто уже заложил, так тот тоже кумекает в этом деле. Идти надо, искать. А над комбинатом таких места три: урочище Герхожан, Северная стена и Бараний Лоб. Это там, где вагонетки с породой спускали вниз. Про Донгуз-Орун пока ничего не могу сказать, давно там не был. А вот с перевалом Бечо проще. Есть там пара мест, где можно приличный камнепад устроить. Намертво перекрыть можно.
Глава 3
Сосновский повернул голову на скрип открывающейся двери. Полоска неяркого света из коридора мелькнула и тут же исчезла. Вошедший в палату человек остановился посредине помещения, давая глазам возможность привыкнуть к темноте.
— Тебя никто не видел, Лешка? — спросил Сосновский, просовывая деревянную школьную линейку под гипс и с наслаждением начиная чесать ногу ниже колена.
— Не-а, — ответил тихий, но задорный молодой голос. — Я как кошка!
— Ну, давай, кошка, — тихо рассмеялся Сосновский. — Принес?
— Вот, две пачки, — торопливо зашептал паренек, вытаскивая из кармана упаковки нюхательного табака.
— Вот спасибо! — с довольным видом ответил Сосновский. — Мне не скоро еще вставать разрешат, выходить на улицу тоже еще не скоро, а курить ох как хочется. Хоть нюхательным табаком перебиваюсь. Да ты садись, садись. Поболтаем. Скучно мне тут, браток!
Лешка, худощавый энергичный паренек шестнадцати лет, рвался на фронт, но его не брали по возрасту, а приписать себе года не получалось. Каждый работник военкомата видел, что нет Лешке 18, да и в 18 лет он на свои годы еще выглядеть не будет. Но Лешка не отчаялся, горячее желание чем-то помогать Родине в трудные годы привело его в госпиталь, где он с большим энтузиазмом работал санитаром, да и вообще помогал всюду, где его просили. И принести, и привезти, и починить что-то. Сосновский давно приметил этого смышленого паренька и подружился с ним.
— Ну как поживаешь-то? Как мама?
— Да хорошо все. — Лешка скупо улыбнулся в темноте, лестно ему было, что его привечает, дружит с ним майор-фронтовик. — Только видимся мы с ней редко. То она на сутки уходит на фабрику, то я в госпитале. Вы смеяться будете, но мы с ней записками общаемся, как будто в разных городах живем, и письма друг другу пишем.
— Обычное дело, Лешка, всем трудно, все отдают себя без остатка делу победы над врагом. Каждый на своем месте. А то, что переписываетесь, это просто здорово. Мама тебя любит, скучает по тебе, но это же так хорошо, что и у тебя к матери такие чувства, что ты ее любишь, помнишь, что о ней заботиться надо… Наверное, и с девушкой этой редко видитесь? Со своей соседкой, о которой ты рассказывал.
— С Заремой? Да, она в консерватории учится. Они с концертами перед бойцами выступают, по госпиталям ездят. Наверное, скоро и к вам приедут.
— Жалко, не увижу я этого концерта, — вздохнул Сосновский и пошевелил пальцами загипсованной ноги.
— А хотите, я вас прямо на кровати отвезу в актовый зал? — загорелся Лешка, но потом спохватился: — Только у вас кровать не на колесиках…
— Да ладно, не забивай голову себе. Ты лучше расскажи, как ты тайком в ее комнату в общежитии заглядываешь. Нравится мне слушать, как влюбленный мальчишка свою принцессу подкарауливает, следит за ней и вздыхает! Свою молодость вспоминаю.
— Вы не смеетесь надо мной? — насторожился паренек, но тут же отогнал эту мысль. Ему и самому нравилось рассказывать.
Майор Сосновский очень хорошо понимал его, сам был романтиком в душе, хоть и взрослый дядька. И Лешка принялся рассказывать, как он тайком смотрит на Зарему, как ему нравится
