косому взгляду открывались по полтора ряда влево и вправо, плюс «царские» ложи. Туда, не обращая внимания на представление, время от времени заходили официанты с напитками и закуской…
– Чудесно, чудесно живут, весело! – подумал я.
Мы-то ещё совмещать не умели, «хлеба и зрелищ» нам не давали, либо одно, либо другое, а соединять научились гораздо, гораздо позже, только тогда, когда испарились те, которые присутствовали по долгу службы… Но до этого было ещё далеко, Егор Кузьмич и прочие, и прочие, пока что вели нас верной дорогой (от зрелищ к хлебу и обратно). Однако провинциальные зрители, а тем более сам спектакль показались мне более честными, чем столичные. Ни фальши в интересе людей, ни халтуры в декорациях не заметил. И оркестр играл настоящий, и монологи де Бержерака звучали без суфлёра. Сложные они, очень сложные, помнится сам пытался выучить, ничего не вышло… Поэтому даже переживал, не собьётся ли кто с ритма и рифмы. К счастью, всё обошлось без ошибок. А как спектакль подошёл к финалу, народ долго не расходился и не отпускал уставших, но довольных исполнителей.
Затем наш товарищ с фигурой, набирающей политический вес, и реально не щуплый куда-то утащил свою стюардессу. А мы другим путём по заснеженным улицам двинули в сторону гостиницы. Шли, болтали. Восхищение – то слово, которым уместно назвать настроение Кати. И я признался, что теперь совсем не жалею, хотя не хотел идти, поскольку не раз уже видел «Сирано». За компанию, значит, сложилось лучше… Спутница согласилась считать меня знатоком и принялась мучить, спрашивая то одно, то другое по пьесе. Пришлось выкручиваться, и вроде бы удалось заговорить девичье любопытство, но уже у самой гостиницы меня настиг самый наивный вопрос:
– А как же Роксана за пятнадцать лет не догадалась, кто с ней говорит?
– Разве можно перепутать или не различать голос?
Стало ясно, что рядом со мной стоял ребёнок, и объяснять надо было, как ребёнку. Сразу, ведь, и не поймёшь, что человек, который чуть ли ни каждый день поднимается по трапу современного лайнера, при такой серьёзной работе продолжает верить в Бабу-ягу или в деда Мороза…
Пришлось сказать немного шутливо:
– Это ж сказка, понимаешь?
– А сказка, – ответила стюардесса и задумчиво продолжила:
– Да, да, для нас сказка – заграница…
– Мы все мечтаем перейти на международные линии.
– Париж, Рим, ты в курсе?
– Догадываюсь, но не поддерживаю, – вернулся я из сказки и переврал слова Высоцкого:
«Открыт» забытый «порт Владивосток,
Париж открыт – но мне туда не надо!»
Командировка завершилась и утром мы сидели в самолёте. Сидели так же, как прилетели. Барин устроился у окна, а я рядом. Девочки стюардессы ходили мимо и по-приятельски улыбались. Вскоре после взлёта, впечатления от событий, видимо, перевесили запас энергии, и сон сморил меня намертво.
Дальше была тишина, которую прервал Катин голос. Она тормошила моё плечо и мило уговаривала:
– Вставай, вставай, пора работать, вставай…
– Сергей уже вернулся!
От этого мои глаза резко открылись, испуг пронизал тело, так что нельзя было пошевелиться, и удалось лишь выдавить из себя два слова:
– Мы прилетели?
– Откуда? Ты во сне летал что ли? – рассмеялась Катя.
– Считай, что прилетели, можешь расслабиться…
– Чай будешь?
– Ага, – приходя в себя и обнаружив нас в комнате, а не в самолёте, я стал возвращаться в нормальное состояние:
– Ага, ага, чая…, ещё пива и водки, плиз…
За окном вместо зимы оказалась осенняя зелень. Сергей действительно был уже дома и сразу набросился с расспросами, удалось ли чего-нибудь вспомнить?
– Да, кажется, – неуверенно прошептал ещё не вполне послушный мой речевой аппарат и в качестве доказательства продекламировал:
«Что я скажу? Не все ли вам равно?
Слова, что говорят в подобные мгновенья,
Почти не слушают, не понимают, но
Их ощущают, как прикосновенья".
Причём тут же, не прерывая дыхания, выдал автора:
– Эдмон Ростан, одна тысяча восемьсот девяносто седьмой год.
– Комедия про то, что всех в финале поджидает смерть!..
Услышав подобное, Сергей покрутил рукой у виска и принялся ругаться, перевирая Булгаковский текст:
– Это ты, профессор, красиво придумал, только над тобой потешаться будут!
– Ты нормальный вообще?
– Я тебя о расследовании спрашиваю!
Под таким нажимом прибитый к «позорному столбу» бывший пассажир самолёта притих и стал разглядывать разных людей, которые почти в натуральную величину высвечивались на среднем дисплее. Чуть раньше, чтобы происходящего не было видно через окно, Катя предусмотрительно закрыла жалюзи. В комнате воцарился полумрак, фотографий оказалось множество, но среди них я узнал лишь Петра и господина Немого. С последним никогда не встречался, зато знал по изображениям к постам в фейсбуке.
– Не густо, не густо, – посетовал Сергей,
– По сводкам проходит уже несколько машин, которые сгорели аналогично.
– Только три из них, в том числе сгоревшая в вашем сервисе, принадлежат фирме «Экодот».
– Выходит, у нас тупик!..
– Но тогда может можно вернуться домой… на работу? – нерешительно спроси я.
– Нет, нет, сейчас это неразумно и даже опасно, – отрезал пути к отступлению Сергей:
– Надо хотя бы что-то установить, а пока нет ни одной зацепки.
Тогда мне захотелось уточнить:
– Все сгорели на автопилоте?
Мой вопрос оживил разговор, и Сергей с надеждой ответил:
– Да, ты о чём-то догадываешься?
Пришлось отрицать, мотая головой:
– Нет, нет, просто обратил внимание на наречие «аналогично»…
Мы с минуту молчали, после чего последовало предложение:
– Вот что, надо кое-куда съездить, заодно и проветришься…
Тут же, не дожидаясь моего мнения, хозяин порылся в шкафу, извлёк из закромов тёмные очки, серую длиннорукавку с пришитым колпаком, и уже через пятнадцать минут меня как пугало, вывели во двор, где стоял неприметный, далеко не новый фольксваген.
– От погони на таком не уйдёшь, – заметил я, когда мы неспешно покатились по закоулкам.
– Страшно, что ли? – съязвил Сергей:
– Держись за Катьку, прикроет, если что…
Держаться, правда, ни за кого не пришлось. Дорога оказалась короткой, но следующее предложение мне совсем не понравилось, поскольку проветриться надо было, гуляя по Донскому кладбищу…
Каждое царство мёртвых отбрасывает свою «тень» на тех, кто ещё на этом свете. Новодевичье пугает, Ваганьковское вдохновляет, а Донское обезличивает. Ну, так мне казалось. Все эти места как-то впитывают ауру постояльцев, возможно, помнят то, как люди жили и главное, как умирали. Смерть же – это всегда казнь, а больничная палата – камера смертника. Получалось, что истоков плохого вокруг кладбищ всегда достаточно, и чрезвычайно много хорошего должно случиться в жизни, чтобы перевесить это зло. Здесь же положительного баланса явно не было, и я стал категорически отказываться:
– Вам надо, вы и идите, мне и
