станем пробегать из леса через их город. Ради своего удовольствия. Ради риска. Ради смеха. Ради храбрости. То, что белка в шаламовском рассказе делала просто так, мы будем делать как ритуал. Чтобы освободить себя и город. Чтобы не стало разницы между городом и лесом. Чтобы лес вошёл в город, как это подобает лесу в пост-мессианское время. Кайрос! Кайрос!
Итак, необходим ритуал. Ритуал белки. Ритуал лягушки. Ритуал пони. Пони с непослушной чёлкой на лбу, с непослушными прекрасными глазами, с ужасными жёлтыми зубами, который то пустится в галоп, то встанет как вкопанный, вопреки всем приказам и понуканиям.
Ритуал. Ритуал неповиновения.
Речь, разумеется, не идёт о священнодействии. Наоборот — о профанации, Агамбен безусловно прав. Нужен смехотворный материалистический ритуал, утверждающий неповиновение и отъявленную непослушность в эпоху самого трусливого и послушного человечества.
Отстоять себя (да и какого себя?) в этом человечестве невозможно, думать, что ты подорвёшь систему изнутри — глупо, а умереть — успеем. Что же остаётся? Вырваться в ритуал, в простор здесь-и-сейчас, где рушатся позорные законы диспозитивов и открывается настоящий взрывающийся попкорн дерзости. Вне себя.
Ритуал нужно изобретать, тут мы вам, читатель, не дадим готовых решений. Сами раскиньте мозгами, вспомните, опомнитесь.
Ритуал делает что? Выбрасывает вас за пределы вашей постылой биографии, превращает вас в маску, в бога, в зверя, в вольную вещь. Прочь из экономики, прочь из языка, прочь из данных условий. Вы протягиваете руку древним, вы обнимаетесь с побеждёнными, вы делаете их победителями, вы читаете то, что никогда не было написано, вы прыгаете через гигантский костёр. Иногда перевернуть мусорный бак — это ритуал, но не всегда. Иногда плюнуть — это ритуал, но нужно сделать плевок ритуально. В Париже был кудрявый велосипедист, объезжающий Сен-Жермен-де-Пре и кричащий со своего седла, как баран, — это был ритуал. Но нужно это суметь, не всякий сможет. Нужны блеск, отвага, бесшабашность, мысль.
Что нужно для ритуала?
Заинтересованность белки в беге и лесе. То, что именуется бескорыстием, то есть приверженность отливам и приливам. Что для этого нужно? Знания? Искусство? Наука? Нет, нет и нет. Не из искусства приобретается бескорыстие. Но настоящее искусство может ему научить. Только не нужно для этого становится художником. Не профессия, не талант дают бесшабашность, то есть ход к ритуалу.
Полжизни мы наблюдали раболепство, пресмыкательство, трусость художников и писателей.
Профанный ритуал — это опасная игра с вещами, которые уже лишились своего прямого назначения. Которые стали товаром. Это игра с идеями, которые выскочили из своего прямого контекста. Как говорил Фуко: я даю вам концепты, орудия, мысли, но это не моё дело, как вы их используете.
Ибо что такое коммунизм? Коммунизм есть благотворный хаос.
Ритуал делает живым сейчас, в момент его осуществления, то, что считается кретинизмом, а на самом деле то, что запрещено к жизни. Ритуал — это акт вспоминовения, это вспышка памяти к истокам, это оживление того, что было лживо провозглашено мёртвым.
22-е откровение: рекорд нежности
Сначала мы ели в Риме пасту, а после перешли на сыр. Сыр можно воровать в карманы — дорогой вкусный сыр. Мы предпочитали пармезан, пекорино романо, скаморцу, бель паэзе, горгонзолу. Вообще, мы пристрастились к копчёным сырам и красному вину. Там был один деликатесный магазин, где можно было утащить бутылку за тридцать монет. Магазин в Прати. Это такой район, где дома как в Чикаго или в Москве.
Вечером мы попали на открытие выставки в некую галерейку. Стены там были покрыты обоями, на обоях — оружие разных эпох. Выставку сделал некий шотландский художник, так они сказали. Мы подошли к этому художнику и прямо заявили, что мы — русские футуристы-ана-хронисты. Он об этом ничего не слыхал. Тогда мы ему рассказали такую историю:
— В Москве на Тверской есть памятник Пушкину. Туда любил приходить великий русский футурист Давид Бурлюк. Он приходил туда, чтобы грозить Пушкину кулаком, потому что Пушкин однажды его изнасиловал, после чего Бурлюк забеременел. И вот однажды брюхатый Бурлюк приходит к памятнику и, как всегда, грозит бронзовому Пушкину кулаком и ругается матом. Но Пушкин в этот раз не выдержал и соскочил с пьедестала, потому что не выносил, когда его оскорбляли. Пушкин подскочил к Бурлюку и пнул его ногой в живот. Бурлюк тут же повалился навзничь и родил ребёнка. Этот ребёнок был недоносок, но очень живой и горластый. Его звали Игорь Терентьев. Игорь Терентьев был очень недоволен тем, как Пушкин и Бурлюк, то есть мать и отец, с ним обращались. Поэтому он вообще отказался говорить и писать на русском языке. Он решил, что с этим покончено, что этого и так уже чересчур. Он заявил, что все писатели — грубияны и не умеют обращаться с детьми, которые единственно достойны внимания, ибо все дети — гении, за исключением Мину Друэ. Поэтому, сказал Терентьев, не нужно больше писать, а нужно только поставить рекорд нежности. Это детям понравится. И Терентьев тут же приступил к выполнению своего намерения, то есть к осуществлению рекорда нежности, хотя это было и трудно.
Тут мы замолчали и посмотрели на шотландского художника с судорожной улыбкой.
Он спросил:
— А что это такое — рекорд нежности?
Тут мы уже не стали ничего объяснять и рассказывать, а просто стали показывать. Мы начали обнимать и целовать шотландского художника и даже сами стали раздеваться, ибо какой же рекорд нежности, когда на вас надето столько одежды? Мы и его попытались немножко раздеть. И тут на нас все стали орать.
Там были какие-то пожилые дамы, которые обычно напиваются на римских вернисажах до положенья риз. Но здесь они бросили свои стаканчики и кинулись на нас, чтобы защитить шотландца. Впрочем, ему ничто не угрожало. Мы его просто немного хотели растормошить, раззадорить, позабавить и даже в самом деле понежничать. Но не тут-то было. Все нас стали оттаскивать от художника, как будто это мы выставили здесь обои с оружием, а он проповедовал максимальную нежность. А ведь всё было наоборот. Но толпа не разбиралась, а грубо тащила нас из галереи. Тут же к нам подошёл и её владелец — плотный и потный господин с возмущённой ряхой. Он сказал:
— А, это те. Те самые. Так вот, убирайтесь отсюда немедленно. Немедленно, слышите?! Вы!
— А то что будет? — спросили мы.
— А то? — сощурился галерист. — А то вам будет очень плохо. А то я вас просто убью. Слышите, убью?! Убью!
