Он был философ без системы. Ибо что такое философ? Некто, обмысливший формы жизни и творящий их в самом себе.
Моцарелла имела с собой синий большой пластмассовый ящик с инструментами фирмы “Bosch”.
— Значит так, — сказала он. — Сегодня на пьяцца дель Пополо они сколачивают огромную трибуну для митинга, который должен пройти под лозунгом «Всё прогрессивное человечество — вместе и вперёд!». Наша задача — разочаровать эти прогрессивные силы, а некоторые их этих сил даже взбесить. И тут говном не обойдёшься. Нужна более неукротимая стихия, которая может распоясаться не на шутку.
После этого замечания мы все пошли на пьяцца дель Пополо и осмотрели место действия. Действительно, они там возводили внушительную трибуну, и места для гостей, и какие-то украшения, и разные лозунги, и всё это выглядело как чушь собачья. Моцарелла была на сто процентов права.
Остаток дня мы провели в доме Рикотто и Моцареллы. Этот дом они построили два дня назад в одном укромном переулке, в тенистом тупичке. Дом был сделан из картонных коробок, скреплённых клейкой лентой. Внутри дома был раскинут старинный ковёр, на котором мы и расположились. Пили вино и вели беседу о философии, свободе, интенсивности. Интенсивность, сказал Рикотто, это и есть философия на свободе. Но философия, возразила Моцарелла, недостаточна, потому что нужна мудрость. О Джорджио Агамбене они нам сказали, что это очень хороший землемер, который может с точностью до сантиметра измерить расстояние до истины. Но сами они интересовались прежде всего практикой, действием, осуществлением вещей.
В час ночи мы отправились пешком на пьяцца дель Пополо. Это у нас заняло сорок минут. Площадь была пуста, но на ступеньках грязного кафедрала сидели американские туристы и громко болтали. Тогда Моцарелла подошла к ним, подняла своё рваное платье и показала анус, подобный аленькому цветочку из русской сказки. Американские туристы ничего не поняли, испугались и решили немедленно оставить площадь. Кажется, они сообразили, что мы — опасные проходимцы и попрошайки.
Наконец-то мы остались одни.
Ровно в три часа ночи на пьяцца дель Попо-ло поднялся ветер, страшный ветер, настоящий шторм, ураган.
— Сейчас или никогда! — закричала Моцарелла. — Мы или никто!
Она бросилась к сооружениям, приготовленным для митинга, и в мгновение ока извлекла из ящика “Bosch” необходимые инструменты. Сначала она орудовала ими на трибуне, потом перешла к конструкциям, державшим стулья для гостей. Это были стулья в пять-шесть рядов по обе стороны трибуны. Рикотто ей помогал и ассистировал. Мы следили, чтобы никто не появился на площади. Ещё мы всячески болели за них.
25-е откровение: дружба
На следующий день во всех римских газетах было написано, что митинг провалился. Да-да, буквально. Провалился, потому что когда ораторы и гости взошли на трибуну и сели на стулья, то вся конструкция рухнула. Двое или трое участников были сильно поцарапаны. Конструкция рухнула, и ничего удивительного в этом не заключалось, ибо все гвозди из этой конструкции были изъяты заранее. Инструменты из синего ящика “Bosch” сделали своё дело.
Мы спросили Моцареллу, о какой мощной стихии посильнее говна она упомянула прошлой ночью.
— Как? — удивилась она. — Вы не поняли? Это — воздух.
То есть она имела в виду, что без гвоздей конструкция грянет в воздух. Так оно и случилось.
Весь следующий день и ночь мы провели в старушечьей квартире возле Ватиканских музеев. Мы ели пасту в форме ракушек и пили стаканами кьянти. Так началась наша дружба.
О дружбе очень хорошо написал Джорджио Агамбен. Он выступил против Жака Деррида, у которого тоже есть книга о дружбе. У Агам-бена это не книга, а маленькое эссе. Там сказано, что настоящая дружба всегда образуется под скрещёнными мечами власти. То есть дружба никогда не нейтральна, а всегда направлена против власти, сопротивляется ей, вступает в заговор против механизмов власти. Дружба — это объятие под клинками легионеров, объятие Петра и Павла, апостолов мессии.
Дружба — ослепительно яркое и в то же время ночное явление. Вспышка молнии, которая освещает тьму бытия. Через два дня после встречи с Моцареллой и Рикотто наша новорожденная дружба с ними выбила нас из старушечьей квартиры. Мы поняли, что живём в позорнокомфортабельных условиях. Нам стало противно. Хотя оставалось ещё три дня до окончания контракта, мы переселились в картонный дом наших новых товарищей. Это было начало чего-то особенного, божественного.
Моцарелла научила нас пускать огонь изо рта. Собственно говоря, этим она зарабатывала на жизнь. Каждый вечер Моцарелла пускала пламя из глотки перед ресторанчиками и кафе в Трастевере. Туристы бросали монеты и аплодировали. Рикотто же ходил на руках, держа шапку для денег пальцами ног. Мы тоже начали подрабатывать этим путём.
Но уже на третий день случился инцидент. От неумелости мы выбросили пламя слишком далеко и подожгли салфетку на одном из столов. Начался страшный переполох. Мы еле унесли ноги, забежав в музей Бонапарта.
В картонной коробке, установленной во дворике неподалёку от площади Испании, мы вели длинные разговоры о способах жизни.
— Ходить нужно только босиком, — сказала Моцарелла. — Волосы тоже не нужно стричь и брить нигде. Нужно, чтобы самый твой вид вызывал ужас у этих волкодавов.
Вчетвером мы стали ходить по Риму босиком, с расстёгнутыми ширинками, специально порванными на заду штанами. Мы показывали анусы и члены в магазинах и парикмахерских, а в соборах громко мычали. Говорили мы между собой только на смеси разных языков, чтобы разрушить когерентность речи. Пили мочу друг друга, чтобы сблизиться. Спали мы вповалку, ели из одного блюда. Всё перемешалось, всё стало общим: волосы, идеи, поступки, пот, пальцы, зубы. Постепенно исчезало постылое понятие «они». Исчезало и «мы». «Я» давно испарилось, конечно. Мы научились вести беседы с цикадами, пауками, окнами зданий, водой в реке Тибр, травками. В нашей картонной коробке жили уже не Моцарелла, мы, Рикотто, а дочь Чингиз-хана, Большая Медведица, выпь, гололедица, Кантута Поломарис, индюшка Оливейрос, старуха Кики, сирены... Мы делали самые неприличные татуировки на свете, делали на чём попало, между пальцами, ягодицами, в носу, в ушах. Но главное было не это, а это было походя, между прочим, как у других мечты: но мы в мечту переправлялись вплавь каждую божью ночь.
...И вот мы уже на том берегу. Здесь сразу всё по-иному. Растёт только трава по пояс да изумрудные пушистые лопухи. Тропинка такая узкая, что можно идти только по одиночке.
Непонятный речной запах хватает за горло. То ли от влажного глубокого песка, то
