преобладающим мотивом современных людей является завистливость и мелкая ревность, то лучшее излечение от этих психологических черт лежит в стоической мудрости. Так говорили панки. Ботичелли возразил, однако, что стоики уже не помогут. Поздно. Поезд ушёл. Чтение не поможет. Нужно читать то, что существует до языка, до написанного. Нужно читать то, что первобытные охотники читали в молчании зверей. Он поднял палец своей единственной руки и показал куда-то на акацию, с которой прыгала Моцарелла. Он вспомнил вдруг старую легенду о Меджнуне и Лейле. Однажды вечером к родителям Меджнуна пришли гости и его послали к соседям за маслом. Меджнун попросил масла у отца Лейлы, и тот приказал Лейле исполнить просьбу соседа. Когда Лейла стала наливать масло в кувшин Меджнуна, между ними завязался разговор, и оба они так увлеклись, что не заметили, как вокруг них образовалась большая лужа из масла. Ботичелли сказал, что главное — эта лужа, что её надо читать. Лужа масла в пустыне.
Тут собаки стали играть с крысой и всё внимание переместилось на них. Чёрный полубог с кольцами в ушах сказал, что он любит вечное возвращение у Ницше, потому что то, что возвращается в вечном возвращении, — это новое, а не старое. И он показал на крысу, бесстрашно глядящую на собак. Тогда Моцарелла сказала, что про вечное возвращение самостоятельно догадался Бланки, когда он сидел в тюрьме, потому что тюрьма обостряет желание свободы, а вечное возвращение — это дверь из тюрьмы. Тут старуха в сапожках заметила, что завтра она пойдёт на свидание в тюрьму со своим возлюбленным. На свидание с человеком, который сидит уже восемнадцать лет. Тут все немного помолчали.
Потом был ещё разговор, и вскоре выяснилось, что у нас нет ничего на десерт. Тогда мы вызвались сходить и принести чего-нибудь сладкого. Мы подумали о торте. И вот мы встали и пошли, и все выразили нам своё одобрение, и сказали, чтобы мы поскорей возвращались.
И вот мы пошли и купили шоколадный торт. Мы его не украли, а купили. А украли мы бутылку весьма дорогого вина. Но когда мы вернулись в наш дворик с нашей добычей, там уже никого не было. Никого и ничего. Ни людей, ни собак, ни крысы, ни ковра, ни коробки. Даже мусора не осталось.
Что-то случилось во время нашего отсутствия. Но что именно, мы так никогда и не узнали.
30-е откровение: серджио
Мы шли по Корсо и ели торт. От потрясения всегда хочется есть сладкое. И вдруг прямо перед нашим носом затормозил огромный розовый автомобиль. Из автомобиля выскочил человек в полупрозрачном белом костюме и розовой рубахе. Он улыбался и растопыривал руки, будто хотел нас заграбастать. Он заорал:
— Буона сера! Друзья, буона сера! Я ваш друг, я — Серджио Мари, итальянский футболист! А вы — великие художники, и я приглашаю вас в свой дом в Римини написать портреты моей семьи. Соглашайтесь немедленно! Вы не пожалеете, дорогие друзья и товарищи!
И приглашающим жестом он распахнул дверцу своей машины. И, неизвестно почему, словно подчинившись гипнотическому внушению, мы в эту машину залезли. Но Серджио Мари не был Алистером Кроули.
— Едем немедленно! — крикнул футболист шофёру. — В Римини, Бальтазаро, домой! Аванти!
И мы поехали в Римини.
Всю дорогу Серджио рассказывал о своей жене и детях. У него было трое детей и одна жена. Она была академиком, профессором и исследовала сущность Италии. Так сказал Серджио Мари. По его словам, итальянская идея покоилась между двумя сущностными полюсами: архитектурно-математическим принципом и принципом сфуматто. Он объяснил, что сфуматто — это туманность, которую можно обнаружить на картинах Леонардо да Винчи. Таким образом, Италия как бы зависает между полюсом строгости и точности и полюсом неясности и тумана. Так, во всяком случае, объяснил Серджио.
Бальтазаро вёл машину очень быстро и рывками. Поэтому нас в конце концов затошнило. Это было чересчур — эта езда и болтовня Серджио. Мы только покачивались и помалкивали. Серджио сказал, что Леонардо да Винчи был страшный нигилист:
— Он считал, что все мы состоим из атомов. И все эти атомы только и хотят, что освободиться и летать в пустоте. Поэтому, полагал Леонардо, люди желают расти и двигаться. Мальчик хочет стать юношей, юноша — мужем, муж — патриархом, и так далее. И всё это — потому, что атомы хотят освободиться и улететь. То есть это атомы заставляют человека стремиться к смерти. Ведь после смерти эти атомы и будут наконец свободны.
И от удовольствия Серджио смеялся и чуть не плакал.
Наконец мы приехали в Римини. Всё тут действительно было как в фильме «Амаркорд».
— Я хочу вас угостить местной вкусностью, — сказал Серджио, и мы остановились возле кафе. Бальтазаро сбегал и принёс панини кон джелато. Мы обомлели — это были сэндвичи с мороженым. Мороженое было разных сортов в каждой булке — ванильное, фисташковое, крем-брюлле, шоколадное. После торта мы сожрали эти булочки с мороженым — и обалдели окончательно. Как от кокаина.
— Домой, Бальтазаро, домой! — закричал совершенно удовлетворённый Серджио. — Аванти!
Дом его был на самой окраине Римини. Это оказалось очень большая, но сильно недостроенная вилла с прилегающим пустырём, на котором росли сорняки и новопосаженный куст роз «Гордость Франции».
Дом оказался также недостроен внутри. Там ещё толком не было электричества, не было люстр, с потолков и из стен торчали голые провода, куда полагалось бы вставить лампы. Зато всюду стояли толстые свечи, и всё было закапано воском. Мебель была в основном скандинавская, как для студенческих жилищ, но иногда попадались старинные шкафы с резными створками и трюмо в стиле «модерн». Стулья были всякие: начиная от пластмассовых и кончая настоящими венскими. Ещё было много грязной посуды.
— Сначала я представлю вас своей маме, — сказал Серджио, и мы вошли в полутёмную комнату.
Там было всё как в очень бедном крестьянском доме. Или не в очень бедном, а просто скромном. Столярная старая мебель, кружевные
салфетки на столе, на буфете. В деревянном кресле сидела старая женщина. Серджио представил нас, назвал её. Она не шевельнулась. Мы вдруг поняли, что она слепая. Она была в тёмном платье, с платком на плечах, с седыми волосами, убранными в узел на затылке. Она была похожа на супругу Никиты Хрущёва, как нам помнились её фотографии, виденные когда-то. Очень благообразные черты. В ней ощущались достоинство и покой. Она что-то сказала сыну, кивнула нам. Мы
