коробке и выглянули наружу. Солнце было ещё прохладным и мягким, как облако. Было совершенно неясно, что это за время года. Коробка наша стояла в чудесном дворике, слегка засыпанном гравием. Тут находились какие-то ремесленные мастерские, которых в Риме хватает. И это делает его по-хорошему несовременным. Ещё во дворике стояли деревья. Тоже очень хорошая акация, в частности.
На нижней ветке этой акации сидела Моцарелла. Вот она взяла и прыгнула с этой ветки на землю: «хоп!» И тут же снова стала карабкаться на дерево, очень даже ловко. Теперь она уже сидела на более высокой ветке и смотрела вниз. Верным глазом размерила она расстояние, и таинственная великолепная сила распределила по всему телу принятое решение — «хоп!» — и Моцарелла, стукнувшись голыми пятками в земляную пыль, не упавши, приземлилась и улыбнулась себе.
Она посмотрела на окна мастерских, и тихий голос внутри её головы шепнул: «Ну а ещё выше сможешь?» И она сразу полезла на дерево.
Теперь Моцарелла цеплялась за довольно тонкую ветку и примерялась, как бы во время прыжка не зацепиться за нижние сучки. «Гоп!» — сказал опять голос, и она полетела. Приземлившись, вздохнула и посмотрела наверх. Очень даже неплохо.
Но голос внутри не отставал. Он требовал очередного прыжка. Может быть, даже не последнего. Бороться с голосом было бесполезно. Моцарелла полезла на акацию.
— Разобьюсь насмерть или ногу подверну непременно, — сказала она вслух.
Обхватила ствол. Встала на какой-то совсем верхний сучок и осмотрелась. Только не нужно приземляться на гравий. Было очень высоко и страшно. Она прыгнула и схватилась за землю руками. Замечательно.
Но голос не отстал и тут же повелел лезть с акации на крышу — и прыгать оттуда. Последний прыжок, которым она наверняка умиротворит голос и обратит богов в свою пользу. Только вот ладони ссадила, и ноги слегка гудят. И что это за голос приказывает? Ангел-хранитель шалит? Бесы?
Она перепрыгнула с дерева на черепичную крышу мастерской. Очень высоко. Может, всё-таки не прыгать? Совершенно невозможно. Не прыгнуть в тысячу раз страшнее, чем прыгнуть. И не в страхе в конечном итоге дело. Она помедлила. Потом прыгнула.
Грохнувшись наземь, Моцарелла пребольно стукнулась скулами о собственные коленки и, не успев прийти в себя, услыхала громкий, отрезвляющий голос Рикотто:
— Ты бы еще с Луны прыгнула, Буратино!
29-е откровение: банкет
В тот же день мы устроили грандиозный банкет. Повода не было — было просто желание.
Внутри коробки висел листок, на котором определялись наши базовые потребности в пище. Выглядело это так:
1. Хорошее оливковое масло.
2. Свежие морковки.
3. Лук. Чеснок.
4. Тхина.
5. Сухие хлебцы.
На самом деле мы готовили разное, многое. Зависело от улова. Но принадлежностей для сложной готовки у нас не было. Туристический примус. Но никто не любил им пользоваться. А кое-кто и не умел.
Но в тот день пир развернулся нешуточный. Явились гости. И они уже сами были безусловным лакомством — для глаза, для слуха, для ума, для обоняния...
Был там великолепный чёрный гигант, словно сошедший со страницы мелвилловского повествования о морях и матросах. Был одет он в гусарскую тужурку, как Джимми Хендрикс, и в старинные кожаные штаны. На шее — шёлковый платок, в ушах — кольца. Он не говорил, только смеялся. С собой привёл он двух чёрных псов, игривых, словно кошки. На плече принёс он наволочку, полную благоухающих козьих сыров. Мускулы играли у него на всём — на скулах, на висках, на пальцах, на всём. И на всё он смотрел одинаково — на людей, на зверей, на растенья, на вещи. С одинаковым весёлым вниманием. Такая вот необыкновенная креатура с фантастическими жестами и умопомрачительной независимостью.
Пришла также старуха на колесообразных ногах, обутых в чрезвычайно щегольские сапожки. Груди её покоились в цветной блузе подобно тяжёлым узбекским дыням, но лицо было маленькое и сморщенное, сплошь изборождённое глубокими морщинами-складками. Зубов у неё было мало, но энергии — хоть отбавляй. Она притащила с собой большущий ломоть мортаделлы и банку с селёдками в винном соусе. Она говорила на каком-то странном свистящем языке — языке беззаботных беззубых существ. И с большим удовольствием играла с игривыми собаками.
Пришли ещё два панка обоюдного пола в кожаных платьях и в подчёркнуто грязном виде. Ноги у обоих были волосаты и обуты в изношенные ботинки. Они принесли запылённые бутылки, в которых было очень вкусное вино, лёгкое, как сок. У них были ещё складные ножи, которыми они резали сыры и поедали их с отменным аппетитом. Придя, они сразу легли на гравий и почти не поднимались, как вараны.
Наконец, был человек по имени Ботичелли, имевший только одну ногу и одну руку — обе правые. Вместо левых конечностей у него были протезы. Он принёс блюдо с каким-то очень специальным холодцом, который изготовляют только на Сицилии. Этот человек был татуировщиком и мудрецом. Он жил где-то под Римом в им самим построенном жилище, куда со всего мира стекались ценители высокохудожественной татуировки. Он говорил в специальной манере, постоянно подчёркивая, что ничто не вечно, даже Вечный город, и, может быть, прежде всего Вечный город. О татуировках он рассуждал как о единственно честном искусстве, которое умирает вместе с татуированным человеком. На одном из панков были образцы его искусства, и они поразили нас абсолютным своеобразием его гения. Он изображал только детей, как Генри Даргер или Гэри Гилмор. Но стиль и выражение были совершенно особенными, будто дети превращались в морские волны, в барашки и гребешки на поверхности мирового Океана.
Кажется, это было воскресенье или какой-то праздник, потому что мастерские во дворе были закрыты и всё пространство оказалось в нашем распоряжении.
Да, была ещё, кстати, белая крыса, которую кто-то принёс в кармане. Она имела длинный розовый и весьма аппетитный хвост и ела сыр тоже с изрядным аппетитом. Она сидела, как и все мы, на потёртом ковре, разостланном под деревьями, и наслаждалась доброй компанией и кушаньями.
Кроме уже перечисленных блюд были поданы маслины чёрные и зелёные, большой каравай хлеба, огурчики солёные, мелкая рыбёшка, некоторые свежие овощи, карчофини, салями, сушки солёные, чернослив средней сухости. Имелась и граппа — спиритуоз отменный и пьющийся с такой же охоткой, как шампанское.
Главным свойством всех этих лакомств было ещё большее разжигание страсти к ним по мере поедания.
Говорили, как и подобает, о главном. В основном речь шла об Эпиктете и вообще о стоиках и стоическом отношении. Поскольку
