А как только напишу —
Носом их распотрошу.
Будет дырка в чьей-то шлюпке,
В небе, в вазе, в дамской юбке.
Хорошо, когда в картине
Есть дыра посередине.
Можно сразу в двух мирах
Жить, как мыши в облаках.
И она снова принялась хохотать, так что даже вены на лбу выступили. На этот раз мы хохотали вместе с ней.
Затем мама сказала:
— Хочу пописать.
И мы помогли ей вылезти из машины. Мы все вместе вышли на пустырь. Капал мелкий дождик. Мама Серджио дала нам подержать свою палку, отошла от нас на пару шагов и подняла свою тёмную юбку. Под этой юбкой оказалась ещё другая — светлая. Мама подняла её тоже. Потом она немного присела, раскорячилась — и пописала на траву, на сорняки, на прибитую дождём пыль. При этом она тоже тихо хихикала.
Затем она взяла у нас свою палку.
Она сказала:
— Lui e un porco!
И мы все расхохотались во всё горло. Потом она ушла в дом.
Остаток дня мы провели сами по себе. Серджио не появлялся. Накрапывал дождь. Мы съели все наши сладкие печенья и совсем проголодались.
К вечеру какая-то птица закричала: «Так-так-так-так! Так-так!» Одновременно где-то организовался хор лягушек. Отставной карабинер скомандовал: «Раз-два, раз-два!» Лягушки недовольными голосами запели: «При-ррр-ро-да, вот она прирррода». И продолжали выражать своё недовольство природой ещё полчаса. Потом где-то вдруг заорал петух: «Хууулиганы!» Лягушки после этого заткнулись.
Мы поняли, что, кажется, очень сильно влипли. Надо было выбираться из этого болота.
33-е откровение: детки
На следующее утро мы снова обнаружили, проснувшись, что гараж заперт снаружи. Мы пота-рабанили кулаками и сапогами — пришёл Серджио. С ним были его детки.
— Давайте сразу начнём второй портрет, — предложил футболист, — мама сегодня не хочет.
Он и не подозревал, что мамин портрет уже закончен.
— Не будем терять времени, — улыбнулся Серджио. Сегодня он принёс нам коробку бисквитов.
Детки были наряжены в карнавальные костюмчики: мальчик — в звездочёта, одна девочка — в монашку, другая — в испанскую танцовщицу. Или что-то в этом роде.
Серджио вручил каждому ребёночку по розе. Они должны были позировать, по замыслу папаши, перед мамашиным мотоциклом.
На этот раз мы написали тройной портрет с мотоциклом за пятнадцать минут. Мы уже вполне освоили акриловую технику. Это было плёвое дело. Дети позировали лихо. Под конец детишки решили нас порадовать и прочитали очень интересное стихотворение. Как-то так получилось, что оно опять было о знаменитом Буратино. Но, кроме того, в стихотворении фигурировал ещё один образ, который всегда захватывал наше воображение. Стихотворение так и называлось:
Буратино и Калиостро
«Калиостро, Калиостро!
Почему мне жить непросто?»
«Потому что, — говорит, —
В небе солнышко горит».
«Калиостро! Калиостро!
Как же быть?» — вскричал я постно.
Издеваясь или нет,
Погасил он солнца свет.
Мы остались в полном мраке.
Где-то лаяли собаки.
Калиостро тут сказал:
“Ciao, caro!” — и пропал.
Вот такое это было стихотворение. Дети, прочитав его, пришли в настоящее неистовство. Самая маленькая девочка даже съела от возбуждения свою розу.
После этого мы все выскочили на пустырь и стали прыгать. Нам очень хотелось как-то отблагодарить детей за их чудесный стишок, и мы решили обосраться. И в самом деле, детям это очень понравилось. Сначала девочки немного опешили, но их брат вёл себя как ни в чём не бывало и вежливо улыбался. Тогда мы совсем распоясались и стали мазать говно друг на друга. Тогда младшая девочка, наряженная испанкой или цыганкой, тоже обкакалась, причём прямо на свою розу. Этой розой она стала размахивать, словно это была кисть художника. Чуть позже она стала водить этой кистью по костюму своего братца. Получилась картина не хуже наших, стоящих в гараже. Мы все пришли в изрядное перевозбуждение и начали буйствовать. Это длилось минут десять: мы мяли траву, кувыркались и хватали друг друга за ляжки. Первым пришёл в себя и успокоился мальчик.
Он сел на землю, оправил свой костюмчик в говне и сказал, обращаясь к нам:
— Я хотел попросить вас. Пока не поздно, не рисуйте вовсе или рисуйте только такие картинки, как рисовал Гранвиль. Я очень люблю его иллюстрации к Гулливеру.
Мы были просто поражены. Дело в том, что Гранвиль вместе с Владимиром Яковлевым, Пьеро делла Франческа, Одилоном Редоном, Филоновым, Жерико, Клее и ещё кое-кем является одним из самых любимых нами художников. Парнишка попал в самую точку.
34-е откровение: алессандра
На следующее утро мы опять не могли выйти из гаража: он был заперт снаружи. Наконец появился Серджио с бутербродами. Он был не в духе. Попросил показать нашу работу. Мы предъявили ему два совершенно законченных холста. Когда он их увидел, у него отпала челюсть. То ли они ему понравились, то ли нет. А может, у него вообще не сложилось чёткого мнения. Мы сами себя помним в подростковом возрасте, когда впервые увидели работы Миро: мы просто не знали, что о них думать. То ли гениально, то ли полная туфта. Но Серджио быстро овладел собой и заявил, что по-настоящему вечные шедевры — capolavori — не могут создаваться за два дня. Мы в ответ сказали, что вообще-то написали их не за два дня, а меньше чем за час. Тогда он совсем расстроился. Он был очень красивым человеком среднего роста, с удивительно пропорциональными чертами, но в расстроенном виде стал похож на кисель. Барбарисовый кисель, впрочем. То есть очень аппетитный кисель, но всё-таки кисель.
Потом он пришёл в неистовство и стал кричать и жестикулировать. Он кричал, что на свете существуют только две великие вещи — футбол и искусство. И что он готов всё отдать ради них. Но что всё же искусство более важно, потому что принадлежит вечности. Но мы сразу же вспомнили нашего друга татуировщика Ботичелли, который говаривал, что искусство умирает вместе с телом. Так мы ему и сказали. И тогда Серджио окончательно разозлился. Он завопил, что даже футбол не умирает вместе с телом. Потому что остаются видеозаписи игр. То есть документация. Мы же возразили, что документация есть товар и мы её презираем. Так но и было на
