что он не может не идти, не может дольше оставаться в своей маленькой комнатке. Разве он не дал клятву, как Винцент Фламелло, и не целовал листы скорби? Ноющая боль сосала его сердце по тем несчастным, страдающим, о которых он узнал в первый раз из той книги, и что-то, что было свыше его силы, тянуло его к ним, к этим людям. На минуту он забыл даже, что он рыцарь Большого Меча; ему хотелось только быть с ними, с этими людьми. Казалось, его неразрывно связал с ними этот поцелуй на листах скорби. И вдруг он увидел того человека нищего, что недели три тому назад видел из окна коридора. Сегодня было совсем тепло, солнце ярко светило, и нищий не ежился, как тогда, но все же он был такой несчастный, такой жалкий. Он стоял у ворот одного Большого каменного дома и, когда проходил кто-нибудь по тротуару, быстро подходил и долго потом шел следом, согнувшись, и, должно быть, просил о чем-то, потому что такие у него были глаза при этом и такое лицо... Рыцарь Большого Меча хотел было обратиться к нему с вопросом, что ему нужно и не может ли он помочь ему, но в это время парадная дверь отворилась и на подъезд из дома вышел высокий господин с черными усами в длинном пальто и цилиндре. Он остановился на подъезде и поманил пальцем дворника. Дворник сгонял метлой воду с тротуара и, когда увидел господина в цилиндре, снял шапку и стоял так без шапки, держа ее в одной руке, а метлу в другой. Он торопливо подошел к господину в цилиндре, а тот, натягивая желтые перчатки, слегка повел глазами и головой в сторону нищего и сказал: -- Сколько раз говорил гнать их отсюда! Что было потом, рыцарь Большого Меча хорошенько не помнил. В памяти у него осталось только бородатое широкое лицо дворника и его большая рука, лежавшая на плече нищего, и лицо этого нищего, немного испуганное, и его глаза с красными веками... Рыцарь Большого Меча заступил дорогу господину, готовившемуся сойти на мостовую, и обнажив свой меч, крикнул громко: -- Ты гонишь несчастного, а я -- рыцарь всех несчастных. Не смей делать этого! Глаза его щеки загорелись румянцем. -- Не смей! -- повторил он. Господин смотрел на него с недоумением и с недоумением оглядывался вокруг. Потом он улыбнулся чуть-чуть под усами и спросил. -- Как же вас звать, благородный рыцарь? -- Владимир Свирбиенко, -- ответил рыцарь Большого Меча и добавил, строго сдвинув светлые брови: -- Нельзя обижать бедных. Острие его меча почти касалось господина. Господин отступил. -- Или тебе его не жалко? -- продолжал рыцарь Большого Меча, -- ты посмотри, какой он несчастный... А ты богатый... И, должно быть, было что-то особенное в его лице, в выражении глаз и в тоне голоса, когда он говорил это, потому что господин в цилиндре вдруг перестал улыбаться, и рыцарь Большого Меча заметил, как передернулись его тонкие губы. А рыцарь Большого Меча в эту минуту был совсем, как Винцент Фламелло. Он не сознавал даже хорошенько, где он, близко ли, далеко ли от своей квартиры и когда ушел оттуда, и очутился здесь; как будто из своей обыденной жизни, которую он вел всегда, он ушел в ту книгу, что читала ему мать, сам стал действующим лицом в книге, и все, что было описано в книге, ожило, тоже стало жизнью. Как будто и молодой Жофруа находился тоже где-то тут неподалеку, и им обиженные люди, и девушка, назвавшая его палачом... Целые фразы и отдельные слова из книги приходили на память, точно он слышал их недавно или сам говорил. Казалось, вселился в него дух Фламелло, живший на страницах легенды. Рыцарь Большого Меча готовился нанести удар и уже поднял меч... Но в этот момент он почувствовал на своем плече чью-то руку. Он чувствовал, как рука скользнула от плеча ниже к локтю и крепко сжала локоть. Он невольно опустил меч. Но он не оборачивался назад, потому что в ту минуту он меньше всего думал о себе, и ему было все равно, что сейчас с ним будет. Может быть, сейчас его схватят, свяжут ему руки и отведут в тюрьму. Может быть, человек, схвативший его за руку, начальник стражи и за ним стоите эта стража в низеньких железных касках, в железных нагрудниках и с алебардами в руках. Он был полон негодования против этого человека, прогнавшего нищего, и смотрел на него и шевелил губами, ища слов, чтобы сказать ему что-нибудь, чтобы этот человек понял, как он низок и гадок. Но он ничего не мог сказать ему... Только губы его трепетно вздрагивали. -- Ну, полно, полно! -- услышал он над собой незнакомый голос. Рука, державшая его за локоть, оставила локоть и перехватила ему руку около кисти, слегка отгибая руку назад. -- Полно, оставьте его... Голос был тихий, как будто человек нарочно понизил голос, чтобы его мог слышать только один рыцарь Большого Меча. И рыцарь, Большого Меча, по тону ли этого голоса, или почему другому, почувствовал вдруг, что за спиной у него стоит не враг, не палач, а кто-то, кто может понять его муку и его негодование. Он быстро повернулся и увидел перед собой человека в круглой шляпе, в темной крылатке и в больших матерчатых калошах-ботиках. Он прямо взглянул в глаза этому человеку, и когда он взглянул ему в глаза, на глазах его навернулись слезы и опять нервно дрогнули его губы. -- Да как же! -- выкрикнул он, чуть-чуть краснея, -- да ведь разве же можно так?! Он испытывал великую жалость к нищему, потому что за него некому было заступиться, и в его душе закипали слезы и об этом нищем, и о том, что он один, только один заступился за него, а больше, кажется, никто не хотел понять, что нужно вступиться за обиженного... И он пристально, с выражением мучительного вопроса, смотрел в глаза человеку в крылатке и думал, понимает ли он его, или тоже не понимает. И ему вдруг показалось, что в этих глазах, глубоко впавших, с маленькими морщинами, расходившимися лучеобразно к вискам, светится что-то глубокое, какая-то мысль, которую человек этот затаил в себе, и о ней никто не узнает, потому что он никому о ней не скажет, и в глазах горит только ее отблеск... -- Кто вы? -- спросил рыцарь Большого Меча переменившимся голосом. Он даже вздрогнул. Этот человек так был не похож на других людей. Он
