выражением, как будто он увидел там что-то, на что не мог смотреть без содрогания, загорелась такая тоска, такая мука и вместе ужас и боль. -- Не нужно! -- выкрикнул он мучительно и, все не отрывая глаз от книги, произнес потом с тою же болью и мукой: -- Мама! Спрячь ты эту книгу! Больше он ничего не сказал, но за него говорили его глаза, его лицо; они говорили о том, что было в нем в ту минуту и о чем он не мог сказать. Может мать не совсем поняла его сразу, но все равно она видела его муку и, быстро взяв книгу из рук сестры, положила ее под подушку. Потом она стала целовать Володьку и спрашивала между поцелуями: -- Тебе жалко их, -- тех, что описаны в этой книжке? Да, жалко? И вдруг порывисто поднялась со стула и, подойдя к плетеной старой дорожной корзинке, присела перед ней и подняла крышку. Она вынула из корзинки, из-под самого низа, тоненькую в крашеной обложке книжку и, позабыв даже закрыть крышку и не уложив как следует вещей в корзинке, как они были уложены раньше, потому что она очень торопилась, вся раскрасневшаяся, с возбужденными глазами, с немного растрепавшейся прической, подошла опять к столу, села на свое место и положила перед собой книжку. -- Вот, -- сказала она, обняв Володьку, -- слушай, Володька, это другая книжка, это не та; тут, видишь, нарисован на лошади... видишь, в медной шапке с перьями. Это про него написано... Это был такой человек. Она говорила торопливо, заглядывая Володьке в глаза, и так же торопливо, с румянцем на щеках, разворачивала книжку и все ошибалась: открывала то посредине, то в конце, то первые страницы. В тот же вечер она прочла эту книжку Володьке всю от начала до конца. Эта была очень старая, старая книжка; теперь уже ее нигде нельзя найти, ни в одной лавке, ни в одном магазине, ни в одной библиотеке... И я думаю, читатель не посетует на меня, если я вместо следующей главы предложу ему эту Книжку. Чтобы читатель имел совсем полное представление об этой книжке, ниже я воспроизвожу даже ее заглавную страницу, с заголовком, с рисунком, -- совсем так, как она сохранилась у Володькиной матери. Оружейник Винцент Фламелло, итальянец по происхождению, был занят в своей мастерской, в одной из темных кривых переулков на окраине Парижа, очень важным делом. Несколько дней тому назад к нему принесли большой тяжелый меч от графа Жофруа. Меч этот когда-то носил один из предков графа Жофруа. Теперешний граф Жофруа желал, чтобы оружейник Винцент Фламелло отчистил рукоять меча, кольца и цепи на ножнах и вообще привел оружие в порядок. Молодой граф Жофруа собирался опоясаться сам дедовским мечом. Таково было его желание. И оружейник Винцент Фламелло, в ожидании хорошего вознаграждения, особенно тщательно и с особенным старанием отчищал теперь ржавчину с этого Большого тяжелого меча. Он решил, что меч выйдет из его мастерской совсем как новый. Он так был поглощен своею работой, что не заметил, как в его мастерскую вошел человек в длинном черном плаще с надвинутым на глаза капюшоном. Фламелло только тогда обратил на него внимание, когда вошедший назвал его по имени: -- Фламелло! Фламелло поднял голову, и как раз в это время человек в плаще сдвинул капюшон на затылок. Фламелло увидел худое землистого цвета лицо, седую бороду, седые брови и глаза черные, маленькие, пристально на него глядевшие из глубоких впадин. -- Я давно тебя знаю, Фламелло... оружейник Винцент Фламелло... Но оружейник Винцент Фламелло никогда не знал этого человека. И он пробормотал в ответ что-то невнятное, смутившись вдруг, сам не зная почему. Конечно, он мог не знать этого человека и также ничего не было удивительного в том, что старик в капюшоне знал его. Весь Париж знал оружейника Винцента Фламелло. Но Фламелло в первую же минуту поразили глаза старика, живые и светлые, как у юноши, глядевшие на него с каким-то особенным выражением, и тон его голоса. Так никто никогда не говорил с Фламелло. Фламелло понял сразу, что старик пришел к нему не за тем, чтобы заказать ему оружие. Иначе он не говорил бы так торжественно и не смотрел бы на него так. -- Запри дверь, -- сказал незнакомец. Это не было приказанием и не было просьбой, но Фламелло тотчас встал и сделал то, что сказал незнакомец. Потом он возвратился на свое место, к большим стальным тискам с зажатым в них мечом. -- Итак, -- произнес незнакомец тихо и все также торжественно, -- ты готовишь этот меч для графа? -- Да, -- отозвался Фламелло. -- Для того, чтобы граф Жофруа потом обагрил его в крови несчастных, невинных беззащитных? Фламелло молчал. Отвечай, Винцент Фламелло! -- Не знаю, -- сказал Фламелло. -- Для того, чтобы он обагрил его в крови несчастных, беззащитных и невинных, -- повторил старик. Он умолк на минуту и потом продолжал: -- Но знаешь ли ты, что старый граф Жофруа клялся на этом мече обнажать его только в защиту беззащитных и гонимых? Он клялся в этом при мне... Фламелло вздрогнул. С тех пор, как умер старый граф Жофруа, прошло так много времени... -- Кто вы такой, -- проговорил он в сильном волнении, тщетно стараясь не выказать его, -- что знаете так много? -- Я занимаюсь наукой, -- уклончиво отвечал незнакомец, -- и потому я знаю так много и живу так долго... И это я говорю тебе правду, что старый Жофруа при мне приносил присягу на этом мече, ибо нас было тридцать и все мы принесли такую присягу ровно сто лет тому назад. Тридцать мечей поднялись сто лет тому назад в защиту гонимых и несчастных. Теперь только два меча не обагрились в крови гонимых; один из них меч Жофруа. Он также неповинен перед справедливостью, как сто лет тому назад. Но ты, Винцент Фламелло, готовишь его на горе и слезы... Если бы ты знал, сколько слез и крови проливается ежедневно только потому, что одни сильны, а другие слабы, ты вычистил бы этот меч не для графа Жофруа... -- Я знаю, что многие несчастны, -- сказал Фламелло. -- Но ты не видишь, -- продолжал незнакомец, -- всех этих слез, и этой крови, и этого страдания, ты не видишь их и сотой доли... А я вижу, и я пришел тебе показать их... И, подойдя к столу, он отодвинул лежавшие там в беспорядке инструменты и, вынув из-под плаща толстую в кожаном переплете книгу
